Жуков Леонид Степанович

Родился 8 декабря 1926 года (04.10.1925) в селе Лещеевка Нижегородской губернии в крестьянской семье. Русский. Завершив обучение в четырех классах сельской школы, переехал к брату, который жил в Ленинском районе Горького. С 1937 года проходил обучение в школе № 101 Ленинского района (сейчас школа № 97). Член ВКП(б) с июня 1945 года.

Был призван в Красную армию 16 декабря 1942 года Ленинским райвоенкоматом Горького в возрасте 17 лет и направлен воевать во 2-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию.

Участвовал в военных операциях по освобождению Украины, в том числе в Днепровском десанте (сентябрь 1943 года) в ходе боев за Киев. В составе десантной дивизии освобождал Венгрию, Австрию, Чехословакию. Боевой путь прошел от рядового до офицера. Был ранен.

Ветеран вспоминал:

«Родился я недалеко от Нижнего Новгорода, в селе Лещеевка, в 1925 году. Это село до сих пор существует. Его, к счастью, пока еще не ликвидировали. В 1937 году я переехал сюда, в Горький, к брату, который жил здесь в Ленинском районе. Думаю, что наш с вами разговор следовали бы вообще начать с того, что наша семья Жуковых очень многое сделала для нашей страны. Так, старший брат у меня участвовал в боях на фронтах Великой Отечественной войны, был ранен, но впоследствии оказался в немецком плену. После соответствующей проверки выяснили, что за ним нет никаких грехов, и его наградили орденом Отечественной войны. После этого он воевал дальше. Сестра моя, будучи медработником, также участвовала в войне. Тоже имеет соответствующие награды. Что касается среднего брата Валентина, с которым я с 1937 года жил, то он работал на авиационном заводе. В армию его не пустили из-за “брони”. Так что он находился здесь и был простым рабочим.

В детстве я рос хулиганистым мальчишкой. Но ничего, вышел все-таки в люди.

Нижний Новгород, а тогда еще Горький, во времена моей молодости был очень красивым городом. Именно у нас был впервые пущен трамвай. Сейчас, правда, я не вспомню, в каком это было году. И это все произошло в городе с населением в 20 тысяч человек.

Я жил в Горьком в Ленинском районе. До воскресенья 22 июня 1941 года мы были строителями детской железной дороги, которая находилась на станции “Родина”. Я там работал каким-то проводником или кондуктором. Честно говоря, мне тогда совсем немного было лет. Все это происходило в Ленгородке. Раньше там ничего не было: стояли только двухэтажные да четырехэтажные квартирные дома. Их построили в самом начале 30-х годов. Там же находился Дворец спорта, построенный в 1930 году. Кроме того, я оказался еще и аккуратным, как говорят, читателем библиотеки на детской железной дороге. Я и сам выдавал ребятишкам книжки. В общем, принимал в этой жизни самое активное участие. Ничего из того, что в Ленинском районе было раньше, на сегодня не сохранилось. Все те дома, которые там раньше стояли, были снесены. Все, считай, построили заново. Сейчас Управление железной дороги размещается в новом громадном здании с часами. А раньше оно располагалось в старом здании. Дальше шли автозавод и сплошные пустыри. Там тогда ничего не стояло. А когда мы построили детскую железную дорогу, население садилось в детские вагоны и ехало до автозавода. Так что это была огромная помощь для всех людей, не только для ребятишек. И 22 июня мы не то в парке, не то где-то рядом готовили фейерверк. И вдруг объявили о внезапном начале войны.

После этого мы как патриоты, естественно, стали рваться в бой, ходили в военкомат и говорили: “Так и так, хотим воевать”. Но нам отвечали: “Вы еще сопливые. Вы обождите, когда вас призовут”. Потом немцы бомбили наш город. Например, горную часть, в частности автозавод.

Правда, наш “ленинский городок” они своими бомбами не обрабатывали, а только бросали зажигалки. Наш дом загорелся. Но нам его удалось спасти. Кроме того, мы копали траншеи. Все-таки в то время мы считались более или менее взрослыми ребятишками. Но, собственно говоря, эту траншею мы рыли для самих себя. Рядом с нами проходил такой лесок, кругом больше ничего не было.

Будучи 16-летним подростком, я также помогал грузить на платформы чугунные плиты, из которых в “Красном Сормове” выпускали наши танки. В декабре 1942 года, когда мне исполнилось 17 лет и сколько-то месяцев, я вместе с ребятами напросился на фронт. Но мы не один раз обивали пороги военкомата. Уже потом, когда началась война, как уже было сказано, я участвовал в тушении пожаров. После призыва в армию я получил направление во 2-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию, но не прошел по состоянию здоровья. Больше того, у нас в Горьком в те годы дислоцировалось училище, которое выпускало летчиков в звании сержантов. И я туда тоже готовился поступать, но мне в военкомате сказали: “Нет, давай просто в армию”. И я пошел в армию, думая, что стану в дальнейшем служить в обычных войсках.

Но оказалось, что совсем нет — меня направили в воздушно-десантные войска. Сначала я служил в воинской части, которая находилась здесь, а уже отсюда меня направили в воздушно-десантную бригаду под Москву, во Фрязино. Когда закончились те бои, в которых мы участвовали, всех нас должны были бы на время отпустить. Но командиру бригады Федорчуку дали обещание: “Дадим тебе Героя, если ты поможешь взять Черкассы!” У нас и так оставались в живых одни обормоты-ребятишки. Пожалели бы хоть парней и не пустили бы на эту бойню. Нет, добили окончательно. И получилось так, что при взятии областного центра Черкассы остался в живых каждый тринадцатый. Вы только вдумайтесь в эти цифры: было двенадцать погибших и только один живой. Вот что из этого вышло! И об этом мало кто знал, потому что все данные об этом оказались засекречены. Это уже потом, после окончания Великой Отечественной войны, не то в 1973 году, не то в 1976-м наш Совет ветеранов на Украине стал этим вопросом вплотную заниматься…

У нас в бригаде было три Героя Советского Союза: Петросян, Блувштейн и еще один бронебойщик, сержант. Потом этого сержанта лишили звания Героя Советского Союза, а позднее в нем восстановили. И вот когда Блунштейн организовал Совет, мы на Украину раза четыре ездили, а некоторые из нас — даже побольше. До сего времени они мне присылают свои приглашения. В этом году тоже пришло от них письмо. Я им говорю: “Ну как же у вас такая заваруха-то получилась?” — “Ну вот что, — ответили они мне, — вы для нас наши, а то, что у нас творится, все, как говорят, остальное, то, что правительство там дерется, это не наше уже дело”...

Так что формирование нашей бригады проходило во Фрязино, а это почти рядом с Москвой. Оттуда мы пошли участвовать в знаменитом Днепровском десанте. После войны мне довелось два раз там бывать. В последний раз я посещал эти места в 2003 году. В разговоре мы еще вернемся к тем самым боям. На эту встречу, помню, тогда приехало из нас пять человек мужчин и одна женщина. В прошлом году она умерла. В книге, посвященной в том числе боевому пути нашей бригады, о ней написано. В общем, город нас очень здорово тогда встретил. Для них это, безусловно, памятный день. Конечно, многие люди погибли, с задания вернулись какие-то остатки. Но остались дети некоторых погибших и вернувшихся. Гости приехали туда на двух автобусах, в том числе особенно много — с Украины. В мае 2013 года проходили большие памятные торжества по случаю годовщины выброски десанта и на Украине. Там все, как говорят, самостоятельно организовали. Нас уговаривали: “Приезжайте к нам. У нас отмечается День партизанской славы, День высадки десанта и так далее. Приезжайте!” И получилось в итоге так, что к ним приехали три человека: я — из России, Волков — из Белоруссии (он живет в Минске) и Зарейков, который умер в прошлом году. Но вместе с нами еще приехало семь человек женщин, которые оказались либо дочками, либо внучками пропавших без вести участников знаменитого Днепровского десанта. Всего нас собралось десять человек. Так нас на Украине встречали как героев. Мы же ездили по области, по тем местам, где находятся захоронения наших однополчан. И никакой вражды не чувствовалось. Даже никакого намека на какую-то вражду мы не заметили. Меня каждый год приглашают, говорят: “Ты, главное, приезжай!”

Подготовка шла у нас к этой выброске по-разному. Некоторые наши начальники задолбали нас на смерть. Даже в день вылазки. Каждый день мы совершали броски, переползания, прыжки с самолета и без самолета. Нагрузку на нас повесили страшенную. Но мы как-то это перенесли. Я до высадки, правда, не успел сделать ни одного парашютного прыжка. А так всего у меня имеется 47 парашютных прыжков. Некоторые из них мы делали уже после войны. Помнится, мы тогда стояли в городе Торжке Калининской (а теперь уже Тверской) области. Там дислоцировался 45-й учебно-тревожный планерный полк, который выпускал летчиков-планеристов. В этой части я находился довольно продолжительное время. Но там проходила у нас не такая уж серьезная служба. Как говорится, погоды не было, летчикам становилось делать нечего, и они располагались по своим квартирам. Вот и все!

Кстати, это был второй по счету столь крупный воздушный десант во время Великой Отечественной войны. Он высаживался с целью освобождения от фашистских войск Киева. От корпуса предполагалось выбросить 10 тысяч человек. Высаживался он тремя бригадами. Это касалось первой бригады, нашей третьей бригады и пятой бригады. Однако по каким-то причинам первая бригада почему-то не попала в состав этого десанта. Вот и получается, что если в самом начале мы находились в резерве, то потом стали фактически передовыми. Наша бригада, а это три с половиной тысячи человек, была выброшена полностью. И еще была выброшена половина с другой — 5-й бригады. Что я могу сказать об этом десанте? Это, по сути, была очень страшная и трагическая операция в истории Великой Отечественной войны. За всю историю войны высаживались только два таких массовых десанта. Первый такой десант высаживали под Вязьмой в 1942 году. Второй десант, уже наш, выбрасывали еще через полгода, в 1943 году. Тогда оказалось выброшено 12–14 тысяч человек. Сколько точно людей находилось в его составе, до сей поры никто не знает. Это, конечно, была самая настоящая трагедия. Если бы там не было конницы Белова, жрать нам бы оказалось совсем нечего. Но все равно от голода и холода люди умирали. И после этой неудачной выброски десанта все воздушно-десантные войска, части и соединения были реорганизованы. Короче говоря, после этого не стало воздушно-десантных войск! Бригады стали полками в составе стрелковых дивизий. Так, из нашей третьей воздушно-десантной бригады организовалось три полка — 317-й, 322-й и 324-й, которые вошли в состав 103-й гвардейской стрелковой дивизии…

Стоит отметить, что наша дивизия еще после Великой Отечественной войны десять лет воевала в Афганистане. Именно поэтому я в настоящее время являюсь не только участником Великой Отечественной войны и инвалидом войны, но и членом региональной организации инвалидов войны в Афганистане. Как так получилось, спросите? Учитывая, что наш полк и дивизия воевали в Афгане, меня туда и приняли. Вот у меня, например, есть очень ценный документ, в котором написано: Леониду Степановичу Жукову за вклад в развитие ветеранского движения и в связи с 25-летием образования Нижегородской региональной организации инвалидов войны в Афганистане. За эту работу мне даже дали какую-то медаль...

Что такое был этот десант? Это хорошо было писать об этом на бумаге. В действительности же оказалась какая-то дикость. Ведь должны были по плану выбросить десять тысяч человек, то есть весь корпус. А получилось-то что? Полностью была выброшена наша бригада и половина 5-й воздушно-десантной бригады. С высадкой первой бригады совсем ничего не получилось. Бензина на месте не оказалось, машин и самолетов — тоже. В результате этого высадку десанта прекратили. Впрочем, наши уже тогда подумали, что никакой опасности в этих местах нет. Но тут имелось в виду что? Наша разведка установила, что где-то на расстоянии 10 км по фронту почти никого нет. Вернее, было сказано так: “Ну кое-что там, конечно, есть, но вы справитесь. А так в основном все пусто”. Но это оказалось грубой ошибкой. Как раз накануне всего этого на расстоянии 110 км по фронту там получался разброс 5–7 км в глубину, немцы ввели пять своих дивизий. А с нашей стороны была выброшена всего лишь половина десанта — пять тысяч без малого.

Помню, в самом начале, буквально перед высадкой десанта, нам сказали: “На все про все вам дается три дня. Ваша задача — захватить территорию и организовать охрану таким образом, чтобы немцы к ней не подошли. В это время к вам должны будут переправиться наши. Вы сдадите основным нашим войскам территорию, которую освободили и сохранили, а сами уйдете обратно под Москву во Фрязино”. Вот такая нам была поставлена первоначальная задача.

Но что же получилось в итоге? Наш командир бригады сразу же куда-то пропал. Во всяком случае, мы его не видели. Поэтому воевали с половиной пятой бригады теми силами, которые остались. Но чего мы тогда воевали? Ведь нас даже не только уже выброшенными на боевые порядки и едущими на танке (такое тоже было), но и прямо в воздухе расстреливали. А перкалевая ткань, как известно, сразу загорается в воздухе. Сорок пять наших самолетов “по дурочке” вышли сразу на открытое расстояние. Когда немцы стали сбивать наши самолеты, они стали подниматься не на 500 или 600 метров, а на 2 км. Естественно, и скорость тоже увеличили. Так из-за этого разброс получился не на 10, а почти на 100 км.

В первую ночь у нас погибло три с половиной тысяч человек. Например, я своими глазами видел, как самолет разламывается и оттуда вываливаются люди. Там же находились не какие-то спортсмены. У кого-то имелось по три, у кого-то — по четыре, у кого-то — по пять парашютных прыжков. У меня, например, их вообще не было.

Ну а как только мы высадились, нас стали немцы вылавливать. Ведь нас действовало в составе десанта около сорока групп. Но про нашего командира бригады я уже сказал, что он пропал во время тех самых боев. Раненым его вроде на самолете куда-то отвезли. Потом он, кажется, стал начальником штаба нашей дивизии. Но я этого всего не знаю. С ним вообще вышла какая-то непонятная история. Но нас, честно говоря, истребляли не столько немцы, сколько власовцы и казаки, которые находились на службе у немцев, а также немецкие легионы, сформировавшиеся в Средней Азии. Получается, что нас убивали наши же. И если бы не партизаны, с которыми мы начали вместе воевать, нас бы всех задавили. Но нас и так выискивали как могли. А некоторые местные люди, я прямо могу об этом сказать, нас сдавали. Как это происходило? Вот прячется где-то наш десантник. И местному жителю предлагают, скажем, шесть тысяч марок за него. Так он сдаст нашего брата со всеми потрохами. Украинские полицаи хорошо работали на этом направлении. В плен нас не брали, а расстреливали прямо на месте. А такие вот, как эти полицаи, нас вешали на столбах, сжигали живьем на деревьях. Естественно, ни о каком плене не могло быть и речи. Нас некуда было девать. Для нас не предусматривалось никакой пощады. Это была, конечно, очень страшная бойня. Сегодняшнему человеку даже представить невозможно всю трагичность нашего положения.

Короче говоря, вместо трех–пяти дней, которые нам отводились на операцию, мы пробыли на этом месте почти два месяца. И единственное, что мы более или менее положительного в этой десантной операции сделали, — это то, что обеспечили переправу нашим войскам на Днепре. Я там был, кстати, три раза. Да и после войны туда ездил. В то время было как? Совет ветеранов всегда, как говорят, действовал. Ты берешь командировку на какое-то родственное предприятие и едешь. Так как сам я по профессии был строитель, то являлся в какой-то трест в Киеве, и мне там ставили соответствующую отметку. После это я ехал на место боев. Но там, впрочем, собирались далеко не те ребята, которые высаживались в составе Днепровского десанта в 1943 году.

Потом написали, что в этой операции мы подбили 52 немецких танка. Но в основном все это мы сделали на переправе Сакирна. По окончании боев нас разместили в доме отдыха летнего периода. Там наша численность доходила человек до 300–400 человек.

Впрочем, мы и после десанта продолжали воевать, когда из нашей бригады были сформированы стрелковые полки. Они вошли в состав 103-й гвардейской стрелковой дивизии. Где-то в марте 1945 года мы приехали в Польшу. Но там нас не приняли. Мы там пожили с неделю, после чего нас посадили обратно в эшелон и привезли в Венгрию. Там мы за три дня совершили марш-бросок на 200 км. Но мы, честно говоря, все время двигались пешком. Дело шло к концу войны. Потом мы обеспечивали освобождение столицы Венгрии — Будапешта. Были, в частности, на огромном озере Балатон. Надо сказать, мы тогда прошли через всю Венгрию. Наступали все время, проходя каждый день по 25–30 км. И все время ходили пешком, вконец ободранными. Вот я, к примеру, в чем ходил? Я воевал как пехотинец и пэтээровец. Так противотанковое ружье, которым меня наградили, у нас на фронте называли не иначе как “Прощай, Родина!” Что такое ПТР против немецкого танка? Ты в него, как говорится, все равно не попадешь.

Когда мы взяли столицу Австрии — Вену, вроде все успокоилось, и мы вернулись на место своей постоянной дислокации. Это случилось уже в первых числах мая 1945 года. После этого я в чем, собственно говоря, ходил? На мне были гражданские брюки, венгерский китель цвета хаки, сверху — хромовый офицерский немецкий китель. Шапка ушанка оставалась наша: чтобы можно было различать, свой я или чужой. Больше ничего на мне не было. И вот, когда я походил так три дня, нас снова обмундировали и отправили”пехом” из Венгрии в Чехословакию. Оказывается, там фельдмаршал Шернер отказался сдаваться в плен и не подчинился капитуляции. И получается, что мы “доосвобождали” Прагу от немцев. Кончили мы воевать фактически 14 мая. Все вылавливали этих фашистов. Но там против нас воевали в основном власовцы…

Во время войны меня очень здорово ранило на Украине. Последствия дают знать о себе до сих пор. Не так давно, когда я лежал в местной 3-й больнице, у меня стали все проверять и обнаружили, что в кишках что-то перебито… “А что у тебя там такое на семь миллиметров?” — стали меня спрашивать. Говорю: “Не знаю”. Мне ответили: “Так металл там у вас. Чего он до сего времени у вас торчит?” Оказалось, что металл буквально до последнего времени у меня не сходил.

А когда я получил ранение, у меня перебило лопатку. Я не мог повернуться. Нас было трое. Со мной все возились наши ребятишки. Но что они будут с таким человеком, как я, связываться? Я же тогда орал просто невозможно как. Лопатка ведь перебита! Они мне сказали: “За тобой придут”. Ну и бросили после этого меня одного. Лежу и про себя думаю: все, мне хана. Крови особой у меня не было. Если бы она шла, то я бы ею истек и умер от ее потери. Ведь я даже не мог чуть-чуть отползти. Но где-то через пару дней меня все-таки подобрали местные люди. Они меня на лошади привезли в госпиталь. Лечили, правда, меня там совсем недолго...

После этого проходит сколько-то времени, как вдруг ко мне приходит кагэбэшник и спрашивает: “Слушай, вот вы были там у немцев в тылу. Вы не знаете, кто еще вместе с вами был?”. Говорю: “Знаю. Но точно не Иванов”. Говорит: “По именам всех называй. Где живет? Адрес знаешь?” — “Нет, — отвечаю, — не знаю”. “А из офицеров кто с вами был и где?” — “Появился один, а потом пропал, — ответил я ему. — Мы его не видели”. — “Слушай, — спрашивает тогда он меня, — а где ты был и чем занимался?” И если бы мне не попался политработник, который знал моего двоюродного брата Валю (они вместе работали в Волжском речном пароходстве), все могло бы быть намного хуже.

Этот же политработник мне потом сказал: “Ты даже никому не говори обо всем этом, ранен ты там или не ранен. Я скажу, чтобы тебя выписали и дали тебе отпуск по болезни, по лечению. И ты в военкомате все, что нужно, найдешь. Поезжай. И не говори, смотри, ничего никому”…

Расскажу о своем участии в форсировании Днепра. И начну со стихотворения, которое вы, конечно, хорошо знаете: “Переправа, переправа. Берег левый, берег правый. Остался первый взвод”. Ну и так далее — полностью пересказывать эту главы из поэмы “Василий Теркин” я не буду. Думаю, что Твардовский этим много сказал. Мы обеспечивали переправу 254-й стрелковой дивизии. После войны я три раза бывал в доме отдыха прямо в этом месте. Мы жили как раз на месте переправы, в подвалах по два или три человека. Это все находилось в деревне Свидово. В 2013 году я вновь оказался в этих местах. Мы посещали могилы погибших и пропавших без вести десантников. Между прочим, так до сих пор и неизвестно, чьи они...

Приходилось часто ходить в атаку. На фронте делали это почти что каждый день. Если мы идем с боями, то тут обязательно будут атаки. Но у нас, собственно говоря, какая была тактика? Ведь немцы шли как подвижные группы, а мы все больше преодолевали свои расстояния “пехом”. Бывает, только мы до них дойдем, как они садятся и уезжают километров за тридцать или пятьдесят, закрепляются там и дожидаются нас прямо на месте.

Во время атаки никаких ощущений не испытывали. Был только общий порыв, и все. В такой обстановке человек, как правило, уже не владеет собой. Шла такая общая, как бы сказать, волна. Уже после того, как состоялась наша выброска и часть из нас выжила, многие вещи прояснились. Вот сейчас мне пишут: “Мы вас ждем, дорогие десантники. Приезжайте к нам, приезжайте”. А тогда, перед выполнением того задания, мы, безусловно, и сами знали, что не вернемся. В истории Великой Отечественной войны, к сожалению, десантники не смогли себя показать. И когда случилась эта страшная трагедия, Жуков и Ватутин, которые командовали той самой выброской, подали Сталину бумагу, в которой говорилось, что надо бы привлечь к ответственности командующего воздушно-десантными войсками и командующих другими войсками. Сталин написал резолюцию: “Прекратить!” А вообще, в этой непростой обстановке у нас шла вражда с летчиками. Ведь это летчики так десант разбросали. Как же? Они тоже немцев боятся. Летчиков ведь даже избивали.

В городе Быхове в Белоруссии сколько раз такое бывало. А избивали летчиков почему? Потому что считали, что виноваты во всем они, авиация. Ведь они такой разброс сделали: вместо того, чтобы спуститься на 500 метров, стали выбрасывать нас с высоты 2 км. Конечно, летчиков понять можно: их в то время тоже немцы стали сбивать. Они же тоже живые люди и хотят сохранить себе жизнь. Между прочим, эта вражда между десантниками и летчиками еще долго продолжалась. И после этого Сталин написал: “Воздушная операция, организованная Воронежским фронтом 24 сентября 1943 года, провалилась, вызвала ненужные и массовые жертвы. Руководители этой операции должны были понять, что выброска десанта в ночное время на своей территории сопряжена с определенными трудностями. А вы что начудили тогда?” И после этой нашей операции, повторю, все воздушно-десантные войска были реорганизованы. Фактически их не стало. Их восстановили лишь только где-то в начале пятидесятых годов. Ведь наш полк сначала имел такое название — 317-й воздушно-десантный посадочный полк. Потом с такой же нумерацией он стал стрелковым полком. А после ему вновь вернули название воздушно-десантного полка…

Вот я часто всем говорю о том, что нас как героев чествовали на Украине. А в Венгрии нас тоже встречали нормально. Больше того, когда мы там воевали, они часто сдавались к нам в плен. Из-за этого нужно было идти “пехом” и их сопровождать. Поэтому зачастую им просто говорили: “Идите туда-то и туда-то”. И они переходили через какую-то небольшую речонку по сломанному дереву. Им все говорили: “Дуй, дуй”. Нет, они встречали, между прочим, нас во многих местах очень хорошо. Но венгры с нами почти и не воевали. Должен сказать, что, когда мы наступали не на своей территории, причем как в Австрии, так и в Венгрии, местные сидели и тряслись в каких-то подвалах. Мы у них ничего и не спрашивали, кроме часов. Но сами, помню, ходили все ободранные. Глядя на нас, было сложно понять, кто это. Такой мы имели вид. Это продолжалось, по сути, весь март, весь апрель и май 1945 года.

У меня есть ордена Славы III степени и Красной Звезды, медали “За отвагу” и “За боевые заслуги”. Кроме того, имеются два ордена Отечественной войны. И знаешь, почему у меня их оказалось два? В 1985-м году я являлся руководящим работником — был заместителем управляющего трестом. И когда мне исполнилось шестьдесят лет, от нашего военкомата приехали ко мне специальные люди и заранее наградили орденом Отечественной войны. А когда через два месяца стали снова всех ветеранов войны непосредственно этим орденом награждать, мне выдали второй такой орден вместе с удостоверением. Отказываться было как-то неудобно. Но потом, когда прошло после этого какое-то время, я пришел в военкомат и сказал об этом. Мне военком так ответил: “Я тебя этим орденом награждал. Про все остальное я не знаю. Я дурака валять не буду. Оставь его себе. Носить его или не носить — это твое личное дело”. Но я все равно всем говорю, что у меня только один орден Отечественной войны. Я, впрочем, не об этом вам хотел сказать. Когда я, например, был после войны на Украине, меня командующий воздушно-десантными войсками Украины Швец наградил нагрудным знаком. Я не знаю, как там с этим сейчас. Кроме того, меня отметили орденом Маргелова. Бытует мнение, что Маргелов организовал воздушно-десантные войска, что он является создателем этого рода войск. Ничего подобного. Во время войны, когда эти войска уже существовали, он, по-моему, командовал сколько-то времени моряками. В воздушно-десантные войска он пришел, по-моему, только в 1956 году.

Отмечен я и еще какой-то украинской медалью. Также у меня имеются документы на еще одну награду, которая называется “Битва за Днепр”. Там же имеется подпись: “Десантнику и партизану”. Есть значки пятой и третьей воздушно-десантных бригад. Это все награды с Украины. А из наших медалей у меня есть медали “За взятие Будапешта”, “За взятие Вены” и “За победу над Германией”. Еще за то, что я воевал вместе с партизанами, меня наградили в 1983-м году одним памятным знаком. А еще какие награды? Значок нашего 317-го гвардейского ордена Александра Невского полка, значок “10 лет ВДВ”, значок афганцев, знак о полученном на фронте ранении. Еще наградили меня огромным знаком, на котором написано “От благодарных нижегородцев”. Да и много других есть наградных документов от фрязинской школы и от украинцев.

Вот медалью “За отвагу” меня отметили за конкретное дело: за то, что я обеспечивал переправу и ликвидировал расчет — убил пять гитлеровцев…

Как и всем нормальным людям, на фронте нам было страшно. Особенно это проявлялось в такие моменты. Представь себе. У меня — противотанковое ружьишко, как вдруг появляется немецкий танк “Тигр”. Ну что я могу с ним сделать? Он раздавит меня, как мокрицу. Конечно, страх всегда был. Тем более, что я не любил это противотанковое ружье — ПТР. И знаете почему? Вот у меня на фронте был командир взвода ПТР. В его подчинении находилось четыре взвода. Сам я командовал противотанковым отделением. Но меня почему-то все время отдавали под начало командира стрелкового взвода или стрелковой роты. И мы, три расчета, отходили от своего непосредственного командования и не знали, что нам у стрелков делать. Ведь этому новому командиру мы, как говорят, были до лампочки. “Иди, — говорил он тебе, — вперед”. А немцы в таком случае вообще могли забрать тебя в плен. Дело доходило чуть ли не до драки или скандала. Но тебе все равно говорили: “Иди вперед. Ты все равно должен наших встречать”. Один раз, помню, мы крепко попались. В том бою я сбил немецкий самолет. Но как сказать — сбил? Может, это сделал я, а может, не я. Стреляли ведь все. Наш батальон тогда остался в резерве. Командир батальона находился отдельно со своей группой. С ним были отдельно взвод ПТР, минометчики и тому подобные.

И получилось что? У него не оказалось карты, и он из-за этого не знал, куда ему нужно идти. В итоге мы напоролись на немцев. Причем там вот еще какая получалась вещь. Как только мы подошли к месту, они почему-то допустили нас до кустарника. Ведь они и до этого запросто могли нас перебить. Там для этого имелась свободная площадка. Нет, немцы нас допустили до кустарника, а уже потом половину из нашего взвода перебили. Потом они сели на свою технику и куда-то уехали, как вдруг прямо из-за кустов вышли наши танки. Оказывается, они по нам стреляли. “А откуда вы тут?” — спрашивают они нас. Все они оказались пьяными. Но какой-то капитан вообще пошел вперед с саблей наголо. Ну что об этом можно сказать? Жизнь есть жизнь. От нее, как говорят, ты никуда не денешься. Дураки тоже встречались на фронте. Те танкисты, помню, нам сказали: “Ну откуда вы здесь? Вы не должны были здесь быть, вы, наверное, заблудились”. Потом мы пошли дальше. Через какое-то время напоролись на немецкие “мессеры” и стали по ним стрелять. Я тогда был один пэтээровец. Вместе со мной находился другой пэтээровец — Матвиенко. Так он что сделал? “По дурочке” свое раздвижное ружье не закрепил. Так у него все это дело взорвалось, и ему побило лицо. Но он ничего, более-менее сохранился. Он, как и все ребята, оказался родом из Фрунзе. Тогда же мы подбили немецкий самолет “мессершмидт”. Но кто из нас подбил, было неизвестно. Я стрелял зажигательными. Но били по этим самолетам мы из всякого оружия: и из пистолетов, и из карабинов, и из автомата ППС. В то время я оказался приданным командиру стрелкового подразделения. Так вот, когда вся эта кутерьма закончилась, он мне сказал: “Там недалеко, с километр или с два километра, упал самолет. Был взрыв. Иди туда, найди его и докажи, что ты по нему стрелял и его сбил”. Я ему говорю: “Да, может быть, это и не я по нему стрелял”. “Ты иди!” — сказал он. Мы пошли втроем. Но как только через речку перешли, так и решили: “На хрен нам все это нужно?” Мы посидели, как следует покушали и вернулись обратно. А этот командир даже забыл о команде, которую он нам только что дал. Понимаете, во фронтовой жизни случаются всякие ситуации…

У нас во взводе ПТР насчитывалось сорок человек. Остались в живых я и Дедков. Но он был немного постарше меня, с 1918 года. Но я, впрочем, не утверждаю, что все остальные ребята погибли. Кто-то, конечно, был ранен, кто-то убит, кто-то пропал без вести. Но все равно со старого состава кто-то остался в живых. А уж про десант нечего и говорить. Потери тогда мы понесли огромнейшие…

Мы за Родину воевали с именем Сталина. Ничего другого и быть не могло...

Я вступил в Коммунистическую партию в 1945 году. Так что состоял я в ней 46 лет. А в 1991 году вся моя партийность прекратилась из-за развала страны. Но меня многие помнят. Я же был не только пионером и комсомольцем, но и секретарем организации нашего взвода, когда еще служил в армии. Я все время занимался общественной работой. Да я и до сего времени ею занимаюсь…

Один раз на фронте мне приходилось вспомнить про Бога. Создалась страшно тяжелая обстановка. Находясь в Австрии в горах, мы угодили к немцам в тыл. Тогда, помню, мы поднимались в горы примерно на километр. Вот идет, скажем, один солдат с ружьем или с автоматом. Тяжело ему, конечно, тащить все на своем горбу. Другое дело, если он едет на танке. Все это происходит при 45 градусах мороза. Ты идешь и думаешь: “Сдохну, наверное, сейчас”. Ведь внутри у тебя все разрывается и горит, ты — весь в поту. Так вот, заходим мы наверх, а там — снег. Костер разжигать категорически запрещено. А тебе холодно. Кругом — такая нехорошая изморозь. И в это самое гибельное время немцы начинают нас обстреливать. И нас здесь, откровенно говоря, так прижало, что я сам себе сказал: “Господи, я поверю в тебя, если останусь живой”. Вот это на самом деле со мной было. Но прошло после этого сколько-то времени, и я об этом случае забыл. Но позднее все-таки уверовал в Бога. И то, что он меня спас, отрицать никак не возможно. Многие наши солдаты шли в бой с Богом, хотя одновременно и со Сталиным. Конечно, в основном эти выкрики — “За Сталина” — делали наши политработники. Как этого не могло быть? Я уже рассказывал тебе про то, как прямо на моих глазах убили комсорга. Он кричал: “За Сталина, вперед!” Зачем ему это было нужно, я до сих пор понять не могу. Я уже рассказывал, что этот немец допустил нас до кустов, перебил половину, поднялся в гору и уехал. А так бы, если стал стрелять по нам сразу, убил бы всех. Там было что-то типа панели. Рядом протекала речушка или даже небольшой ручей, в котором почти не оказалось воды. Вот и такие тоже бывали на фронте случаи!

После войны я всю жизнь работал строителем. Демобилизовался в 1950 году. Вместо десяти классов окончил техникум коммунального хозяйства. Работал в строительном управлении, был техником-инвентаризатором, который принимал объекты в эксплуатацию под строительство. Потом я стал заведующим коммунальным отделом исполкома райсовета, депутатом райсовета. Уже позднее я перешел на завод “Красное Сормово”, на котором отработал в отделе капитального строительства ровно 22 года. Потом вошел в состав “Главволгостроя”, где занимал должность заместителя начальника управляющего одного из трестов. Здесь, в Сормово, я построил десятки домов. Правда, делал это не один я. Но что еще конкретно мы построили? Девятнадцать детских садов, Дворец культуры. Правда, этот Дворец культуры я строил не полностью, а реконструировал. Также мы построили универсам. Но все это строило, разумеется, государство, а не просто какой-то наш завод. Хотелось бы также отметить, что я никогда не бросал общественной работы. Именно поэтому мне не зря присвоили два звания — “Заслуженный ветеран области” и “Почетный ветеран города”.

В начале 1990-х годов возвратился работать на “Красное Сормово”. В 1995 году вышел на заслуженный отдых. Активно стал заниматься общественной деятельностью».

Леонид Степанович Жуков проживал после войны в Горьком (Нижнем Новгороде).

По решению депутатов городской думы 23 июня 2020 года ему было присвоено звание «Почетный гражданин города Нижний Новгород».

Умер 17 мая 2021 года.

Награжден орденами Отечественной войны I степени, Красной Звезды, Славы III степени, медалями «За отвагу», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За трудовую доблесть».

ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 32. Ящ. 18. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 18. Ящ. 17. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 3417. Л. 171. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 502. Л. 49.