Почуенков Александр Ефимович

Родился 15 сентября 1920 года в селе Макарово Новохоперского уезда Воронежской губернии. Русский. Окончил три класса неполной средней школы. После окончания школы трактористов работал шофером в колхозе.

В Красную армию призван в 1940 году. С июня по октябрь 1941 года воевал заряжающим в составе 202-го артиллерийского полка 50-й стрелковой дивизии на Западном фронте. Затем в течение года выходил из окружения на Смоленском направлении. С 1942 по 1945 год воевал в должности шофера 105-го отдельного понтонно-мостового батальона Сталинградского и 3-го Украинского фронтов.

Ветеран вспоминал:

«Родился я в 1920 году в селе Макарово. Окончил до войны всего лишь три класса средней школы, да так со столь малой грамотностью и остался на всю жизнь, так как некогда было учиться, нужно было работать. Такое было время тогда. Забросил учебу в основной школе, поступил в местную школу трактористов и после ее окончания работал в колхозе трактористом. В сентябре 1940 года меня призвали в армию. В то время существовал такой порядок: в армию, как правило, призвали с 20, а не с 19 и 18 лет. Полгода прослужил в Иркутске в составе 202-го артиллерийского полка.

Вскоре после того, как по радио объявили о начале войны, нас погрузили и в эшелоне отправили в Смоленск, для того чтобы вести боевые действия с фашистскими войсками. Но так как шла война и немцы вели себя, прямо сказать, безнаказанно, они начали город бомбить. Наши войска под их натиском начали спешное отступление. Но потом нас неожиданно разгрузили и бросили прямо в бой. И тут случилось ужасное: командир полка по фамилии Таланов (точно не помню его звания) уехал на легковой к немцам и сдался им в плен. В общем, из-за этого предателя-паразита полк остался без командира. Началась самая настоящая паника, многие наши бойцы разбежались по разным местам, кто куда. И вот после всего этого на опушке леса где-то под Вязьмой собрались все, кто не оставил своей части и никуда не сбежал: командиры взводов и командир батареи, политруки. В скором времени сюда подвезли орудия, потом тракторы, которые возят пушки, и затем приготовились к обороне. Но никаких действий решили временно не принимать: нужно получить приказ от вышестоящего командования, то есть обороняться нам или отступать.

Тем временем немецкие летчики принялись бомбить наши позиции. При этом делали такое: разбрасывали листовки и в них сообщали, когда в следующий раз прилетят бомбить. И, естественно, в конце листовки писали: переходите на сторону немецкой армии. На этот раз они посредством листовки нам сообщили: очередная бомбежка будет произведена в 12 часов дня. И один из наших командиров, временно взявший на себя командование группой, решил начать боевые действия, но прежде для удобства сменить позиции. И мы с опушки леса снялись и переместились в окопы, перетащили туда наши четыре орудия. Но там также стало твориться что-то неладное: кому-то руки и ноги поотрывало, кого-то вообще убило. И тогда наши командиры решили временно затихариться, чтобы как следует подготовиться и провести артподготовку. Неделю готовились. Немцы тоже затихли и, как нам потом стало известно, тоже стали готовиться к проведению артподготовки. Видимо, каким-то путем прознали о наших планах. После этого, чтобы не тратить даром времени, мы нанесли первыми по ним мощный удар артиллерией. Они нанесли ответный удар. И так долгое время тянулась эта канитель: они стреляли по нам, мы по ним, и снова, снова, снова...

Я в этих боях исполнял должность помощника заряжающего. Смотрю: тяжело ранило в руку заряжающего, ему разодрало всю жилу. Его сразу на месте спешным ходом каким-то способом (немцы все-таки нас окружали) эвакуировали в военный госпиталь. Я стал заряжающим. Помню, командир орудия дал команду: “Осколочными и фугасными! Десять снарядов залпом. Огонь!” Наводчик стоит и наводит на цель, подношу снаряды и посылаю в ствол только я. Скажу прямо: это очень мощно выглядело.

Мы держались под Вязьмой почти до осени 1941-го, понесли большие потери, в том числе и безвозвратные, то есть много человек было убито. А потом немцы нас окружили плотным кольцом. По разговорам нам было известно, что сюда стянулось около пяти немецких дивизий. На опушке леса стояло три наших батареи. Седьмую батарею, что находилась в центре, противник ночью почти всю уничтожил. Наши две батареи (наша 8-я и 9-я) находились сбоку и все еще держали оборону. Положение с каждой минутой становилось все более безвыходным. И тут я заметил, что мой наводчик погиб. Пришлось действовать по обстановке.

Потом, когда в связи с окружением к нам вплотную приблизились танки, какой-то политрук во весь голос закричал: “Товарищи солдаты! Давайте отбиваться и стоять до последнего. Бейте немцев прикладами”. Но тут потери наши увеличились. И тогда заместитель командира нашей батареи, мой друг Костя Кузнецов, который, как я потом узнал, был коренным жителем города Ярославля, предложил: чтобы не сдаваться в плен, давайте наискось, а не прямо отходить. Его никто, за исключением меня, не послушал. Мы с ним стали выбираться по кустарникам, зарослям, болотам. И так почему-то вышло, что все, кто не послушались нас, угодили к немцам в плен. А я вышел и пробрался почти до самой Москвы, до города Калинина.

Это длилось почти полгода. Чтобы не попадаться немцам на глаза, днем где-то прятались, а ночью пробирались. Помню, как-то ночью подошли к какому-то домику в деревне, которая располагалась неподалеку от города Доргобужа, и принялись стучать. Но никто нам так и не открыл. Как будто никого там и не было. Мы долго и упорно ломились, потом не выдержали и громким голосом заговорили (видно, забыв о всякой опасности): “Открывай, русские солдаты пришли!” После этого видим: выходит какая-то женщина и стоит ни жива ни мертва перед нами. Оно и понятно: люди в то время были до предела запуганы оккупантами, чинившими в деревнях настоящий произвол, боялись лишнего слова сказать. Вот и тетка тоже говорила с нами шепотом: “Что вы так?! Немцы недалеко”. Правда, в самой деревне их не было. И она пригласила нас к себе домой, покормила. А так как мы были одеты в военную форму, то попросили дать нам гражданскую одежду. Ведь не очень-то хотелось с нашей-то военной формой напрямик угодить в лапы к фашистам! И женщина выдала нам одежду: обоим нам — брюки, потом, из зимнего, пальто (досталось мне) и полушубок (достался Кузнецову). Мы оделись, поблагодарили тетку за заботу и радушный прием, после чего отправились дальше в путь. Заходили в деревни, просились на ночлег и прятались, потом дальше шли. Получалось по-всякому. Часто шли голодными и обессилевшими, еле передвигали ноги. Но набирались сил и шли дальше. Ели что попало: и лук, и картошку, и капусту. Спрашивали всех только одно: “Дорога на Москву? Как туда пробраться?”

Но как-то однажды зашли в очередную деревню, постучались в дом, и нам там сказали: “Немцы в деревне!” Вдвоем идти не рискнули: мало ли какие подозрения могут возникнуть? Договорились так: Костя сходит на разведку, разберется, что к чему, а утром придет за мной. Но оказалось, что с этого момента наши пути навсегда и разошлись. Утром я его прождал несколько часов, но он не пришел, и я решил сам выбираться. Пошел через деревню в гражданской одежде. Встретились по пути даже фашисты — насколько я себе уяснил, это была финская конница. Когда они проходили мимо меня, один из них на своем ломаном русском языке вдруг спросил: “Зубы целы? А ну-ка, открой рот. Сколько лет?” Я не был дурачком, прекрасно понимал, что они ищут людей, которых можно было бы отправить в армию, ищут также солдат нашей армии, скрывающихся после окружения. Поэтому прикинулся малолетним несмышленышем, показал на пальцах десять и пять, то есть будто мне 15 лет. и они отстали. Да и вообще, в этой деревне они не трогали никого, выполняли какие-то свои общие задачи, а утром получили команду и пошли в наступление. А с Кузнецовым я так и не знаю, что случилось. Может, он вызвал некоторые подозрения и был захвачен немцами? Вероятно. Но точно этого я не знаю.

Все обошлось хорошо, хотя опасности были. Запомнил, как как-то уже ближе к марту 1942-го, когда ударили крепкие морозы, подошел к берегу реки, покрытой гладким льдом. Идти было опасно. Но я придумал такую штуку: оторвал от сараев, которые находились поблизости, две доски, встал на них обеими ногами и, прямо как на лыжах, передвигая ногами, стал преодолевать пространство. Когда дошел до середины, остановилось дыхание. Подумалось: “А вдруг сейчас провалюсь и жизни конец?” Но все, к счастью, обошлось. Когда перешел через реку, сказал: “Слава те, Господи, что остался живой!” Это было, как потом оказалось, где-то в Калининской области. Потом, уже переправившись через эту реку, я зашел в деревню узнать, нет ли немцев. А мне там, к полной моей неожиданности, ответили радостным голосом: “А немец-поганка ушел и отступил. До Москвы не дошел километров двадцать”.

После этого со мной небольшая история приключилась, которая на несколько месяцев затянулась. Когда зимой с 1941-го на 1942-й немец внезапно отступил, а я переправился через реку и от местных жителей обо всем этом узнал, мне сказали: “В десяти километрах отсюда находится город Калинин. Там находится военкомат. Все солдаты, которые вышли из окружения, должны направляться туда”. Я туда и направился, меня зарегистрировали и направили в какой-то особой отдел. Стою я там, значит, в очереди. И вдруг вызывают: “Почуенков!” Вхожу в кабинет, где меня сразу приглашают присесть. Начальник этого особого отдела мне и говорит: “Успокойся, не тужься. Покури!” — “Я не курю!” — говорю. “Тогда начнем!” — сказал он. И я ему все от корки до корки рассказал о своих приключениях. Рассказывал так подробно, как тебе сейчас обо всем рассказываю. Меня отпустили. Но потом были какие-то общие собрания, построения. И там задали такой вопрос: “Кто плохо себя чувствует?” А я после своих долгих скитаний действительно чувствовал себя очень плохо, поэтому поднял руку. После этого меня сразу направили в больницу. Но там — новое приключение. На каком-то сборе я, дабы пощеголять своими силами, приподнял орудийный лафет. В результате получил травму, после чего мне назначили операцию.

Операцию в больнице удачно провели. И тут делавшая ее женщина-врач, судя по ее внешности — хорошая еврейка, мне вдруг сказала: “Ну, куда, солдат? В военный госпиталь или на несколько дней домой?” Я, конечно, выбрал отпуск домой. Ведь с самой войны не видел своей матери, Аграфены Фёдоровны, которая жила по-прежнему в селе Макарово! Она в то время сильно болела. Врач выдала мне справку и сказала: “Иди с этой бумажкой в военкомат. Там тебя переоденут и дадут аттестат”. Но тут опять история повторилась! Когда я пришел с этой бумажкой в военкомат, там мне дали направление на пересыльный пункт. А пересыльный пункт, как известно, — это то место, где приезжают представители разных войсковых подразделений и набирают себе пополнение. Одним словом, меня решили отправить сразу на фронт. Но о том, что такое пересыльный пункт, я узнал потом. А тогда просто по наивности спросил: “А че такое пересыльный пункт?” — “А это на фронт”, — ответили мне.

Я с этим не согласился и пошел опять к этой врачихе. Говорю ей прямо: “Как это так? Прямо с операции на фронт?” Удивленная этим не меньше моего, она начала при мне звонить военкому. Очень сильно ругалась с ним, говорила, мол, как так можно после операции отправлять парня прямо с незалеченной раной на фронт. Короче говоря, отпросила она меня у него на неделю. Когда разговор закончился, сказала: “Все, иди к нему. Там тебе все выдадут!” И правда: мне выдали военное обмундирование, как и положено, с одним треугольничком в петлицах, которое позднее было заменено на звание ефрейтора, потом — аттестат и все необходимые документы для отправки в отпуск. Семь дней пробыл у матери, хорошо отдохнул и по истечении срока обратился в военкомат по месту жительства — в Макаровский район Саратовской области. Но я там им сказал, что моя рана еще не зажила. И это была правда. Тогда мне отпуск продлили. И я там несколько дней работал по специальности, трактористом, в местном колхозе. Каждое время использовали с пользой! Даже отпуск.

Когда закончился этот небольшой отпуск, меня направили в 105-й отдельный понтонно-мостовой батальон, на Сталинградский фронт. Но назначили теперь уже по довоенной специальности — военным шофером. Самое интересное, что и брат мой, Иван Ефимович Почуенков, старшина, который был пятью годами старше меня, воевал тоже шофером. Он погиб в 1943 году. Расскажу о Сталинграде с самого начала нашего пути. В Сталинград мы отправились на поезде. Но где-то около Воронежа нас начали бомбить фашистские самолеты. Жуткая была обстановка, страшная, ужасная! И тогда, ничего не дожидаясь, я проголосовал на дороге и доехал до Сталинграда. Там у часового поинтересовался, как найти часть. Меня и определили в понтонно-мостовой батальон, выдали американский грузовой автомобиль “студебекер”. C ним я не расставался до самого конца войны. В Сталинграде же мы действовали около какого-то консервного завода, помню, переправляли потом через речку наши танки. Устанавливать понтоны для переправки войск через реки — это в принципе наша обязанность и была! Что еще запомнилось в Сталинграде? Как мотор в моем автомобиле заглох, как наши летчики в небе дрались.

А после Сталинграда наш батальон вошел в состав какого-то соединения 3-го Украинского фронта, освобождал Венгрию, Югославию, Чехословакию. Двигались мы, как правило, впереди пехоты. В Праге такое запомнилось. Подходит ко мне немец с поднятыми вверх руками, просит взять его в плен. Я ему показываю: “Мол, давай, в тыл, в тыл, дальше, дальше”. И еще один казус в этом городе у меня случился. Выскочила какая-то ручная собачонка и угодила мне под колесо. Много шуму хозяйка ее наделала, а ведь сама виновата, не углядела…

9 мая 1945 года командир нашего соединения приказал выстроить все подразделения и обратился с приветственной речью. Хорошо запомнились его слова: “Товарищи солдаты, сержанты и офицеры! Кончилась война. Никуда не расходитесь. Будем праздновать. Ура!” Потом был хороший вкусный обед с фронтовыми “ста граммами”. Радовались, обнимались и целовались, стреляли из всех видов оружия. И еще один любопытный факт: нам строго-настрого запретили купаться в воде, объясняя это тем, что противник специально воду отравил.

Нас, шоферов, продержали в армии до 1946 года. Я, кстати, чуть и на войну с Японией не попал. Нам тогда приказали готовиться к отправке. Но война что-то очень быстро закончилась. После войны все время работал шофером. В Усть-Нарве тоже шофером был до выхода на пенсию, возглавлял здесь гараж из двух автобусов в поселковом Доме культуры. Сейчас — на пенсии.

Есть у меня медаль “За отвагу”, самая ценная для меня награда. Я ее получил за то, что на своем грузовике вывез и тем самым спас какие-то боеприпасы. Есть другие медали — “За боевые заслуги», “За оборону Сталинграда»”, “За взятие Вены”, “За освобождение Будапешта”. Ну и “За победу над Германией”, конечно же. А также — несколько благодарностей от Верховного Главнокомандующего.

Ранений у меня не было. Как-то обошлось. Это очень редкое везение: пробыть всю войну на переднем крае и не получить ни единой царапинки. Ведь что такое война? Я тебе так скажу: на войне одним днем живешь. Прожил один день — и слава богу!»

Ефрейтор Почуенков был демобилизован из Вооруженных сил СССР в 1946 году.

После войны работал по специальности, в том числе начальником автобусного гаража в Доме культуры поселка Усть-Нарва в Эстонии.

Умер 7 сентября 2002 года.

Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Вены», «За взятие Будапешта», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 70. Ящ. 20. ЦАМО. Ф. 30424. Оп. 2. Д. 12. Л. 138. ЦАМО. Ф. 30424. Оп. 2. Д. 7. Л. 137. ЦАМО. Ф. 138. Оп. 12947. Д. 144. Л. 670–673. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 49. Ящ. 8. ЦАМО. Ф. 3. Оп. 690306. Д. 506. Л. 13.