Ляшков Владимир Борисович

Родился 12 октября 1921 года в селе Селема Арзамасского уезда Нижегородской губернии. Русский. Член ВКП(б) с 1943 года.

В Красную армию призван в октябре 1939 года Ленинским райвоенкоматом города Свердловска.

На фронтах Великой Отечественной войны с 12 февраля 1943 года. Сражался на Северо-Западном, Степном, 2-м Украинском и Забайкальском фронтах. Освобождал Румынию, Венгрию, Чехословакию, Китай, Маньчжурию.

Закончил войну в звании гвардии старшины.

После войны окончил горный институт, защитил кандидатскую диссертацию, работал доцентом Уральского политехнического института (УПИ).

Являлся председателем совета ветеранов факультета, руководителем секции ветеранов войны совета УПИ. Принимал активное участие в работе музея воздушно-десантных войск «Крылатая гвардия».

Ветеран вспоминал:

«Нам, саперам-десантникам (как и остальным родам войск), особенно тяжело пришлось на Северо-Западном фронте в районе Старой Руссы. Голодно, холодно, болота, дожди.

На долю нашей саперной роты выпала задача заминировать весь передний край обороны дивизии. Ставили и противотанковые, и противопехотные мины, подрывались на них сами. Работа длилась каждую ночь в течение по крайней мере месяца.

Оборона наша, как обычно, проходила по заболоченной местности. Кругом вода, грязь, да и мины стоят в несколько слоев, свои и чужие, ибо эти места не раз переходили из рук в руки. Ночами подползали к самым вражеским траншеям. Немцы-то сидели на высоком сухом берегу реки Редья.

Особенно запомнились эпизоды, связанные со штурмом Старой Руссы. При наступлении на Старую Руссу нужно было преодолеть несколько водных преград: реки Редью, Порусью, Полисть и Снежу. Их форсирование требовало от пехоты умения переправляться на подручных средствах.

Для этого все полки дивизии должны были на плащ-палатках, набитых сеном и свернутых по форме спасательных кругов, в полном боевом переплывать находившуюся в тылу Ловать. На саперов была возложена задача сопровождать на резиновых надувных лодках А-3, хорошо мне знакомых по 24-му отдельному специальному батальону, переправляющиеся подразделения. Да и саперов самих нужно было готовить к работе с этими лодками.

Получать лодки с инженерного склада на станции Парфино поручили Мыльникову, который взял с собой меня. Из этого похода в памяти осталась жуткая картина, которая могла бы собой символизировать войну.

Шли мы по правому берегу Ловати. На подходе к Парфино показалась высота. На ней — остатки проволочных заграждений и брустверы отрытых в земле траншей. Склоны высоты покрыты не заросшими травой воронками от мин и снарядов. Там, на высоте, когда-то сидели немцы.

Ближе к нам высота переходила в заболоченную низину, по которой протекал ручей. Еще издали были видны серые бугорки, покрывавшие эту низину. Вблизи эти бугорки оказались скелетами, одетыми в серые шинели, шапки и ботинки с обмотками. Некоторые скелеты лежали в ручье. Это наши брали высоту осенью 1942 года.

Вскоре нас подтянули ближе к передовой. Ночами по проложенной неподалеку лежневке непрерывным потоком шли “катюши”, тянули артиллерию разных калибров. Кое-где погромыхивали даже танки.

Незадолго до начала наступления принародно был повешен немецкий ефрейтор. У него обнаружили фотографии, на которых он позировал рядом с умерщвленными им советскими людьми. Это была чуть ли не первая в стране казнь через повешение, только что введенная Указом Президиума Верховного Совета СССР.

Немцы, видимо, почувствовали неладное и усилили огневое воздействие на наши ближайшие тылы. Десятки снарядов обрушивались на артиллерийские позиции. Артналеты следовали один за другим. У нас же, саперов, не было никаких укрытий.

В ожидании заданий я со своим отделением расположился на ночь под жердевым настилом у артиллерийского блиндажа. Блиндаж был срублен из бревен, уложенных прямо на землю, с двумя накатами, а для уменьшения эффекта от прямого попадания стенка блиндажа, обращенная к противнику, была прикрыта жердями, поставленными наклонно вплотную друг к другу.

Снаряд, попавший в блиндаж, должен был взорваться на жердях, а не от удара о бревна самого блиндажа. В последнем случае блиндаж был бы разрушен. Между жердями и стенкой блиндажа образовывалось пространство, в котором мы и расположились на ночлег. Ноги наши были обращены к жердям, а головы — к стенке.

Конечно, в случае попадания заряда жерди бы нас не защитили. В первую же ночь по позициям артиллеристов было совершено до десятка артналетов. Я слышал вой снарядов и грохот разрывов только во время первого налета. Затем мной овладел крепкий сон... Налеты считал и сообщил об этом рядовой Леонтьев, который за всю ночь не сомкнул глаз.

Ранним утром 18 августа началась артиллерийская подготовка. Сотни орудий, реактивных установок, минометов обрушили свои снаряды на позиции противника. Над нашими головами проносились десятки “Илов”. Казалось, что от вражеской обороны не останется камня на камне.

После переноса огня в глубину обороны пехота поднялась в атаку. Ее встретили огнем... К тому же многие наши огневые точки были засечены немцами, которые из сохранившихся орудий повели очень точный ответный огонь. Отовсюду тащили раненых.

Гвардейские воздушно-десантные стрелковые полки нашей дивизии в составе 12-го гвардейского стрелкового корпуса 34-й армии наступали на направлении главного удара и продвинулись местами на 5–7 км, перерезав даже Холмское шоссе.

Однако соседи не поддержали наступательного порыва десантников, оборону противника не прорвали, хотя бои продолжались более трех суток. В результате, понеся огромные потери, полки вынуждены были отойти, а в некоторых местах даже вернуться в первую линию захваченных у врага траншей.

Я со своим отделением получил от командира взвода Мыльникова приказание поступить в распоряжение командира одного из стрелковых батальонов для установки малозаметных препятствий и минирования.

Ночью с необходимым имуществом мы прибыли на передовую. На этом участке как у нас, так и у противника траншеи были выложены из дерна. Расстояние между первыми линиями траншей — не более 200 метров. Нейтральная полоса была нашпигована минами. Правда, проход через минные поля уже был проделан. По нему поступали боеприпасы, питание, выносили раненых. Проход почти непрерывно обстреливался из минометов. По краям прохода, как бы обозначая его собой, лежали трупы убитых.

Еще было темно, когда мы прибыли в первую немецкую траншею, занимаемую нашим стрелковым батальоном. Комбат вызвал командира роты, а мы пока присели на какие-то мешки, наваленные на бывшей огневой позиции немецкого миномета. Даже через брюки чувствовался холод этих “мешков”. Пощупав рукой, я обнаружил, что сидим мы на сложенных штабелем трупах наших солдат. Приполз ротный. Им оказался... старший сержант, казах, фамилию которого я забыл, но с которым мы служили в Монголии в спецбатальоне. Пожали друг другу руки, и он повел нас на место работы.

Немцы особой активности не проявляли. Велся редкий ружейно-пулеметный огонь. Мы ползли по траншее, периодически “рыбкой” проскакивая разрушенные участки брустверов. Разрушения появились в результате нашей артподготовки, а также попаданий немецких снарядов. Эти участки все время простреливались снайперами. Здесь в основном и лежали убитые.

Неудобство для нас бывшей немецкой траншеи состояло в том, что у противника, как и у нас, бруствер, обращенный в тыл, был низким. Теперь он оказался фронтальным. К тому же он был сильно поврежден. “Наращивали” бруствер и закрывали разрушения трупами. Для “строительства” использовали и своих, и чужих.

От установки малозаметных препятствий ротный сразу же отказался, сказав, что любой, вылезший из траншеи, будет убит сразу же, и терять людей попусту нет смысла. Подтверждением его слов были щелчки разрывных пуль, ударявшихся о стенки траншеи.

Заминировать же ходы сообщения необходимо. До начала наступления у немцев было две линии траншей, соединявшиеся ходами сообщения, тоже выложенными из дерна. Сейчас, когда вторая линия оставалась в их руках, по этим ходам противник мог нас контратаковать.

Я взял с собой одного сапера, у каждого по шесть противопехотных деревянных мин ПМД-6, и мы поползли по ходу сообщения в сторону немецкой траншеи.

Внимание было на пределе. Траншея шла зигзагами, и за каждым фасом мы могли столкнуться нос к носу с врагами. Автоматы держали наготове. Мины нужно было поставить как можно дальше от нашей обороны. Поставив и замаскировав мины, мы вернулись к своим. Вторую пару минеров я послал заминировать второй ход сообщения.

Выполнив задание, стали возвращаться в расположение. Почти совсем рассвело. Бывшая нейтралка и проход в минных полях хорошо просматривались вражескими наблюдателями с колоколен и водокачки в Старой Руссе. Поднимались и аэростаты. Поэтому, не доходя до прежней нашей линии траншей, мы попали под минометный обстрел.

Броском мы влетели в траншею. Один сапер был легко ранен. Резиновые лодки, которые ребята из других взводов тащили на руках, на других участках фронта, за боевыми порядками пехоты, были повреждены пулями и осколками. Саперы понесли потери.

Всего за время штурма Старой Руссы наш маленький саперный батальон потерял убитыми и ранеными 38 человек. Значительные потери были у танково-заградительного отряда, подбившего все же один танк.

Тяжело ранило осколками гранаты, выпущенной из гранатомета, И.И. Есаулкова. Встретились снова мы сразу после войны в Свердловске.

Дивизия же была основательно обескровлена. Старую Руссу взять не удалось, как не удалась и стратегическая задумка высшего командования: ударом от Старой Руссы в направлении Балтийского моря отрезать и окружить всю группировку германских войск в районе Ленинграда.

Как ни странно, Старорусская наступательная операция, продолжавшаяся около 10 суток и стоившая множества человеческих жизней и огромных материальных затрат, в официальных источниках — летописях Великой Отечественной войны, перечнях важнейших событий, в исторических трудах — даже не упоминается. Не было о ней ничего сказано и в сводках Совинформбюро.

Постепенно бои затихли. 30 августа нас отвели с передовой на станцию Пола, где началась погрузка в эшелоны того, что осталось от дивизии. Куда теперь? На формировку?

Эшелон шел на юг. Позади остались болота Новгородчины, Курск, недавно освобожденный Орёл. Изувеченные бронепоезда под насыпью. Масса подбитых и сожженных танков, наших и немецких. А ведь мы с танками в болотах по-настоящему и не встречались. Белгород, Харьков и, наконец, Дергачи, куда мы прибыли 7 сентября. Дивизия вошла в состав 37-й армии Степного фронта, который уже в октябре был переименован во 2-й Украинский.

Впереди были операции — наступательные и оборонительные: на Украине и в Молдавии, в Румынии, Венгрии и Чехословакии. Пришлось пережить трагедию отступления от Кривого Рога, удачный выход из окружения...

Каждый день войны — событие, полное напряженного труда, опасностей и потерь. Уже в конце войны в Чехословакии погиб мой друг и командир гвардии лейтенант Г.С. Мыльников, так и не узнав о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

День Победы после капитуляции группы войск генерал-фельдмаршала Ф. Шернера мы отмечали 12 мая под Прагой. Однако на этом война для нас не закончилась. Судьбе было угодно вернуть меня с этой же дивизией в Монголию.

Отсюда в составе Забайкальского фронта начался изнурительный марш по безводной полупустыне и горным кручам Большого Хингана в направлении на Мукден. Много было пройдено и пережито. Сколько раз жизнь оказывалась на волоске!..

В начале 1946 года 1-я гвардейская воздушно-десантная Звенигородско-Бухарестская орденов Красного Знамени и Суворова II степени дивизия была расформирована в Нижнеудинске.

Хочется отметить, что сравнительно непродолжительное пребывание на голодном, холодном, залитом болотной водой Северо-Западном фронте было самым тяжелым, самым памятным.

Как ни странно, именно об этом фронте в памяти сохранилось больше фактов, деталей фронтовой жизни, больше переживаний, чем за тысячеверстный боевой путь в составе 2-го Украинского фронта. И это не только мое мнение.

Может быть, это парадоксально, но напрашивается аналогия с первой любовью, которую нельзя забыть, наша военная молодость — Северо-Западный фронт...»

Награжден орденом Отечественной войны II степени, двумя орденами Красной Звезды, орденом Славы III степени, медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За победу над Японией».

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 682526. Д. 764, лист 97. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 371. Л. 316. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 6384. Л. 28.