Лебедев Павел Федорович

Родился 23 марта 1915 года в архангельском Поонежье, в деревне Нименьга. Русский.

В Красной армии проходил службу с 1936 по 1940 год. Вновь призван в январе 1942 года Соликамским райвоенкоматом Молотовской области, с января по май 1942 года проходил службу в тыловых частях Красной армии. С мая 1942 года воевал в составе Юго-Западного фронта, затем на Сталинградском, Воронежском, Степном, 2-м Украинском, 3-м Украинском фронтах в должности шофера батальона 120-миллиметровых минометов 214-го гвардейского стрелкового ордена Богдана Хмельницкого полка 73-й гвардейской Сталинградской Краснознаменной дивизии.

Ветеран рассказывал:

«Родился я в Архангельской области почти сто лет назад. Семья была большая, родители и нас пятеро: Константин, Анастасия, я, Мария и Ольга.

Мама была домохозяйкой, а отец — моряком дальнего плавания. Ходил механиком на каботажных судах, но платили им мало, так что жилось нам тяжело. Колхоза не было, жили своим хозяйством. С семи лет я уже маме помогал: и на огороде работал, и на сенокосе. У нас рожь и ячмень выращивали, а жали большими серпами. Но ни плугов, ни коня своего у нас не было, мать все в совхозе занимала. Голодать не голодали, просто матери одной тяжело было хозяйство содержать. Отец ведь круглый год в море, только на месяц домой приезжал. А так и грибы собирали, и ягоды, и рыбу ловили. Настоящую семгу. А в 29-м году родители решили, что нам нужно нормально учиться, и мы переехали в Онегу. Отец перешел в речной флот, и, когда строили Беломорканал, они на баржах вывозили грунт в море.

В Онеге тогда только новый лесопильный завод построили, я при нем окончил школу ФЗО и стал работать в заводском автопарке слесарем по ремонту моторов. Параллельно окончил полугодичные курсы шоферов (тогда их очень мало было) и уже в 1934 году стал работать шофером. А в конце 36-го меня призвали в армию.

Представьте себе, я так хорошо все помню, словно вчера служил. Полгода пробыл в учебке в Кронштадте, а потом оказался аж на Камчатке, в Морпогранохране. Запомнилось, как вначале около десяти суток ехали на поезде от Москвы до Владивостока, а оттуда еще до Камчатки на корабле больше 2000 км. И четыре года там отслужил от звонка до звонка. Вообще-то, моряки служили пять лет, но мы как пограничники — четыре.

Первый год ходили в море от Петропавловска до мыса Лопатка. На второй год служили у речки Жупанова в Кроноцком заливе, а в последний год нас направили на побережье Японского моря. Я был старшиной группы мотористов на морском охотнике. Названия катер не имел, только номер. Японцы по привычке в наших водах браконьерили, тем более недалеко их эсминцы стояли, охраняли их, а тут вдруг мы. Как только нам с берега сигнализируют наблюдатели — “японская шхуна зашла в наши воды”, мы сразу туда. Ведь задержать надо успеть в 12-мильной зоне, чтобы нарушитель не успел уйти. Но у нас же стояло три авиационных мотора по 1000 лошадиных сил: два передних и задний. До 60 км в час могли развивать. Самый напряженный период — 1-й и 2-й годы, пока они не узнали, что у нас появились новые катера. До нас там были тихоходные пограничные катера, и они не успевали за нарушителями. А мы в первый же сезон около 50 шхун задержали. Японцы совсем не ожидали, что у нас такие резвые катера могут появиться.

Однажды получилось так. У нас в дивизионе было шесть катеров, и как-то катеру с самым молодым командиром попалась какая-то полувоенная шхуна, которая отказалась подчиниться. Мы получили сигнал, сразу врубили, как говорится, “на всю железку” и на полном ходу туда. А у нас на катере ведь две 45-миллиметровые пушки и три пулемета ДШК, да еще глубинные бомбы: восемь “двухсоток” и 24 по 50 кг. Как дали из пушек один выстрел вперед, а второй позади, они сразу и остановились. Мы вчетвером, радист, рулевой, охранник и я, высадились на шхуну, японцы сразу на колени становятся и руки за голову. Но смотри в оба, ни в коем случае спиной не поворачиваться, напасть могут. Это был единственный такой случай. Обычно, когда шли на задержание, вызывали авиацию. Самолет вылетал, мы их задерживали и конвоировали на базу, а уж там их судили, как положено.

Отличные были катера, выдерживали шторм до четырех баллов, но деревянные, поэтому ходили в море, только пока не было льда. Это пять-шесть месяцев. А как морозы ударят, на берег их вытаскивали, перебирали и ремонтировали двигатели, в общем, без дела не сидели. Так что служба была очень тяжелая, но я был очень доволен, что там служил. Вечно в движении, скучать некогда.

И бытовые условия на уровне, жили в новой казарме. А уж снабжали нас просто шикарно, правда, платили совсем мало. Девять рублей, что ли. Зато на катере все друзья, жили прекрасно. И командиры такие же. Командиром катера был одессит Кулинич, отличный парень, мы с ним часто в шахматы играли. А командиром дивизиона был капитан-лейтенант Хамов — прекрасный человек. Я ведь у нас в Онеге заядлый спортсмен был. И в футбол гонял, левый полузащитник, и на лыжах ходил. Так в первую же зиму выиграл соревнования по всей Камчатке на 10, 20 и 30 км. Я же с малых лет на лыжах, и у нас в Архангельске на соревнованиях ниже 3-го места не занимал. Но когда я победил местного чемпиона, он своего тренера чуть не излупил. Так мне за одну дистанцию фотоаппарат подарили, за другую патефон, в то время это серьезные подарки считались. Хотели даже на общесоюзные соревнования отправить, но командир дивизиона не отпустил. Как раз механик заболел, и в группе мотористов я остался за старшего. Но когда он увидел, как хожу, сказал мне: “Подбирай себе ребят, будешь их тренировать!” Он нам и форму достал, и даже спортивные узкие лыжи, все, что положено, и я тренировал команду из 20 человек.

Я решил остаться на сверхсрочную. Меня абсолютно все устраивало, а уж специалистом я был первоклассным. Механик нашего катера, ленинградец, моложе меня на три года, который окончил и техникум в Баку, и курсы переподготовки в Крыму, так он всему учился у меня. А из своих ребят я сделал мотористов 1-го класса. Механики удивились, а я им сказал: “Надо с человеком жить и работать!” Тем более невеста там появилась. Очень хорошая девушка — Тамара Сергеевна. Тулячка. Все шло к тому, что мы с ней поженимся, начали уже и документы оформлять на сверхсрочную, но тут приходит из дома телеграмма: “Мама сильно заболела”, и я был вынужден поехать домой. И думаю, что если бы не эта телеграмма, то моя жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Потому что приехал домой и попал в тюрьму. В Онеге, конечно, встретились с друзьями, сильно выпил, и по пьянке пошел домой раздетым. А мне же надо было пройти полтора километра по 40-градусному морозу. Естественно, дорогой стал замерзать. Смотрю, огонек горит. Это мне уже потом все рассказывали, сам я этого не помню. Пошел на этот огонек, а там оказалась детская больница. Меня не стали пускать, тогда я разбил стекло и ввалился в коридор. Как рассказывали врачи, со словами: “У, как у вас тут тепло. Я у вас тут пересплю!” Они, конечно, позвонили в милицию, меня забрали и дали полтора года. Но я не в обиде, сам виноват. Хотя, по сути, ничего и не натворил, просто напугал людей. Расстроился, конечно, потому что все мои планы рухнули.

Я ей написал письмо — не помню, что, но не признался, что в тюрьме сижу. Вообще-то, девушки за моряками сильно не гонялись, вроде как временное явление. Недаром говорится: “Поматросил и бросил”. Но у нас с ней все серьезно было. Как-то я пришел на квартиру, где она жила, хотел ей помочь напилить и наколоть дров. Попробовал пилить, а пила тупая совсем. На нашей базе наточил шикарно, сделал развод, все, как положено, я ж сколько на лесопильном заводе работал, знаю. И как начали мы с ней пилить, хозяин как увидел, обалдел прямо. И Тамара как увидела, что я парень хозяйственный, совсем по-другому стала на меня смотреть. Мы с ней хорошо жили. Но как война началась, связь оборвалась, а потом уже и не пытался ее найти.

Сидел там же, в Онеге. Был механиком на небольшом дизельном катере, который маленькие баржи таскал к кораблям. Потому что большие корабли у пирса грузились только наполовину, глубина не позволяла, а остальное грузили в море. Как раз мы эти баржи туда и таскали.

Но вскоре наши катера отправили в Соликамск. Привезли туда, а там на Каме оказывается база большущая. Как-то иду, смотрю: три человека возятся у большого железного катера. Поставили на него два мотора от ЧТЗ, к ним муфты “буффало”, но “вперед — назад” отрегулировать не могут. Ну, я посмеялся: “Что вы делаете?” А это, оказывается, были инженер с механиками. Один накричал на меня, я же заключенный, а другой спрашивает: “А что такое?” — “Так я вам помочь хочу!” — “Иди сюда!” Попросил инструменты, к этим муфтам специальные ключи нужны. Принесли, я другой люк открыл, все отрегулировал, отлично получилось. Инженер спрашивает: “Откуда ты такой?” — “Так я во флоте четыре года этим самым занимался. Правда, у нас двигатели стояли помощнее, а так все то же самое”. Он тут же и приказал: “Убери всех, а его сделай главным механиком!” Так что мне и тут повезло, стал работать на этом катере. А зима как началась — стояли на берегу и ремонтировали моторы.

Я же здоровый был, молодой, тем более после прекрасного армейского снабжения, так, конечно, мне не хватало. Но вечно что-то придумывали. Рядом с нашей зоной стояли целые штабеля с мукой. Так мы что делали? Ночью надевали белые халаты — и туда. Сторож ходит поверху, а мы-то пробирались со стороны воды. Муки наберем — и назад. И хранили эту муку не у нас в мастерских, а в лесу неподалеку. Сколько надо оладьев сделать — взял, а остальное заровнял в ямке. Вот так и выкручивались.

Я ничего не боялся, здоровый же был, как бык, так что, скорее меня там побаивались. Правда, ничего такого там и не было, все эти безобразия уже потом появились.

Кто за что, я уже и не помню, но “политических” у нас не было. У всех разные срокк, по пять, по десять лет, а надо мной все просто смеялись, за что я попал. В общем, отсидел я девять месяцев, и тут началась война.

Не хочу врать, даже не помню, как узнал, что почувствовал. Совсем. А призвали меня только в январе 42-го. На фронте не хватало людей, и стали призывать всех малосрочников. Целый эшелон собрали и только нас, девять человек, связанных с техникой, оставили в военкомате. А военкому держать нас негде, и он нас отправил на химзавод. Приехали туда, а там люди в масках работают. Спрашивают: “Какая специальность?” — ‘Шофер”, и меня направили работать в госпиталь. Прихожу, а там ЗИС-5, моя родная машина.

Начал работать, и там бы и остался, но что получилось. Мне выдали удостоверение, но в нем отчество ошибочно написали Филиппович, вместо Фёдорович. А меня поселили в одну квартиру с комендантом госпиталя, и через месяц я его попросил: “Слушай, поменяй, это же фактически поддельный документ”. — “Ну и что, так работай!” Но я не успокоился, пошел в военкомат. Прихожу туда, а меня спрашивают: “А ты где был?” — “Так я в госпитале работаю”. — “А мы тебя по всему городу разыскиваем. Пятнадцать минут на сборы и мигом сюда!” Прихожу к коменданту, он на меня посмотрел: “Вот ты м…к! Говорил же тебе, работай спокойно и не рыпайся!”

Попал я в 162-ю стрелковую дивизию, в 343-й стрелковый полк. B этом полку я прослужил до самого конца войны. Определили меня в минометную роту. Командиры расчетов и наводчики там уже были, а нас сделали подносчиками и заряжающими. А я же минометы не изучал никогда, понятия ни о чем не имею, так меня определили в заряжающие. Какой-то командир увидел, удивился: “Как же так, старшина, а мины бросает!” Меня же из морского старшины переделали в пехотные. В общем, неделю, наверное, всего пробыли на формировании, бегло ознакомились с 82-миллиметровыми минометами — и сразу в бой. И попали мы под Харьков.

Там очень тяжелые шли бои. Раз мы его отбили, но пришлось и во второй раз оставить, и отступали оттуда до самого Сталинграда. А я под обстрелами и бомбежками еще тащил на себе ствол от миномета. Помню, вышли к Дону у станции Котельниково, но к пантонной переправе не пробиться — на берегу тьма войск и техники. Тогда я придумал снять с одного дома ворота и использовать их под плот. Благополучно переправились, и командир меня похвалил: “Молодец, проявил морскую смекалку!” В общем, так драпали, лишь бы в плен не попасть. Четыре раза в окружении были. Два раза легко вырвались, а два раза крепко немцы прижимали. Возле городка Изюм окружили нас большими силами. Здорово они нас тогда приняли. Целую дивизию. Но в плену мы пробыли всего несколько часов. Вечером нас забрали, с десяток километров провели, а как стемнело, командиры организовали побег, охрану перебили и сбежали. Они в солдатское переоделись, а мы их что, выдавать будем?

Больше 50 км прошли. Ночью нашли лазейку, командиры нас предупредили: “Стрелять не надо, только кричите побольше!” Спасибо им, грамотные попались. И побег организовали, и из окружения вывели. Так мы и вырвались. А потом еще дважды попадали в легкое окружение.

В последний раз не дошли до Сталинграда километров восемьдесят, и там трое суток в окружении провели. Трава выше человеческого роста, даже не могли окопы рыть. Но самое страшное, что воды нигде не было. И что характерно, командование все смылось. А в нашем полку помощником начальника штаба по разведке служил старший лейтенант Давиденко Василий Иванович, и он принял командование полком на себя. А все командование явилось в Сталинград и доложило: так и так, попали в окружение, решили пробиваться малыми группами. Но там в окружение попали две дивизии и командирская школа, и нам на подмогу прислали танковый полк. И когда на нас пошли немецкие танки, “тридцатьчетверки” разбили их в дым. А мы 50 км босиком бежали до кровавых мозолей. Пили вместе с лошадьми из каких-то луж.

Когда вышли на окраину Сталинграда, Давиденко пошел докладывать: “Так и так, такой-то полк вышел из окружения в полном порядке”. А тут командиры дивизии и полков стоят. Командующий тут же приказал: “Переодеть их в солдатское и на передовую! А вы старший лейтенант принимайте полк!” И он с перерывами из-за ранений командовал нашим полком до самого конца войны.

Потом наша дивизия участвовала в Сталинградском сражении. Боеприпасы через Волгу переправляли по ночам, а мы их за семь километров таскали на себе. В общем, оттрубили там, как говорится, от звонка до звонка. Потом наш полк брал станцию Воропоново, и за эти жуткие бои получил почетное наименование “Воропоновский”».

За боевые заслуги в сталинградских боях все полки дивизии получили почетные наименования: 209-й гвардейский стрелковый полк — «Абганеровский», 211-й гвардейский стрелковый полк — «Басаргинский», 214-й гвардейский стрелковый полк — «Воропоновский», 153-й гвардейский артиллерийский полк — «Уразовский». Информацию о сталинградских боях дивизии можно почерпнуть из наградных листов командира полка В.И. Давиденко:

«… 20.11.1942 полк тов. Давиденко, наступая на левом фланге 64-й армии, сумел прорвать оборону противника на глубину 8 км. Несмотря на сильное огневое сопротивление противника, на участке его полка поставленная задача была выполнена.

На следующий день полк отбил три контратаки превосходящих сил противника и сумел удержать имеющую тактическое значение высоту 83,6, на которой тов. Давыденко находился лично в боевых порядках батальонов. При этом было подбито и сожжено 13 танков и уничтожено до 800 солдат и офицеров противника.

За период прорыва обороны окруженной сталинградской группировки противника под руководством командира полка капитана Давиденко полк успешно прорвал оборону в районе высот 111,6 и 117,2 у станции Воропоново и укрепленный рубеж на западной окраине Сталинграда.

В период боев с 9.01 по 30.01.1943 всегда находился в боевых порядках, умелыми маневрами штурмовых групп наносил большой урон противнику в живой силе и технике.

За этот период полк уничтожил до 2000 солдат и офицеров противника, 13 дзотов, 19 орудий и 73 пулемета. Захватил в плен около 2000 пленных, 93 орудия, 196 пулеметов, 3 склада и много других трофеев».

А сам Павел Фёдорович за сталинградские бои был награжден медалью «За боевые заслуги». Вот выдержка из наградного листа: «…с 22 по 31 января 1943 года во время боев с немецко-фашистскими захватчиками, окруженными в районе Сталинграда, несмотря на артиллерийский и минометный огонь, старшина минометной роты тов. Лебедев П.Ф. бесперебойно доставлял на огневую позицию мины и горячую пищу для бойцов и командиров».

Лебедев о тех днях вспоминал так:

«А до станции Воропоново была балка Мокрая, и там немцы бросили кучу машин. и когда бои закончились, ребята стали туда шастать за трофеями. Мой расчет, семь человек, шнапсу там потырил, и когда подпили, стали меня подначивать: “Ты же шофер, давай заведи машину!” Начал пробовать, но я же таких машин и не видел никогда. Но все-таки завел “опель-олимпию”, ребята в нее набились и начали по балке ездить. Тут как раз комбат появился, капитан Шевченко. Увидел нас: “Вы что?” — “Да вот, катаемся!” — “Нечего кататься, поехали в тыл, у меня там баба есть!”

Проехали немного, тут навстречу комполка с адъютантом. На лошадках. Тогда во всей дивизии была только одна машина — “эмка” командира дивизии. Давиденко нас увидел, слез с лошади, руку приложил, думал какое-то командование едет. Смотрит, а в машине мы. А капитан ему в шутку говорит: “Ну, что, докладывай, я же капитан, а ты старший лейтенант!” — “Что вы тут устроили?” — “Да вот, так и так. Мой старшина бывший шофер, завел машину и поехали гулять”. Тут Давиденко командует: “А ну, вылазьте все!” И сам садится за руль. Он умел водить. Но капитан ему предложил: “Пусть ребята останутся. Если застрянете, они вас и вытолкнут!” В общем, поехали в тылы, и там он меня спрашивает: “Кто такой?” Так и так, все про себя рассказал. Что бывший морской старшина, а сейчас воюю минометчиком. “Будешь моим шофером?” — “Буду!” Вот так я стал шофером командира полка.

Но немцы, видимо, специально налили масла, потому что мотор заклинил. Хотя машина была почти новая. Он меня спрашивает: “Ну что?” — “А я знаю?” — “Эээ, да из тебя такой шофер, как из меня балерина. Иди, бросай свои мины!” Но когда взяли Даргору и бои закончились, он вдруг вспомнил обо мне: “Так, тебе есть задача! Иди ищи машины, и без машины сюда не возвращайся!”. Дали мне одного паренька в помощь, и мы пошли. Поднимаемся по лощине по той стороне речушки Царица, там блиндаж. Смотрим, из него немцы выходят, у меня из оружия только ТТ, и у паренька то же самое. А немцев человек семь или больше. Вышли и поднимают руки… Я пареньку говорю: “Забирай их и отведи, а я пойду искать дальше!”

В горку поднялся, там железная дорога, а через вокзал, совсем близко, метров триста, не больше, городской универмаг, где как раз находился штаб Паулюса. Подхожу, а меня не подпускают, все оцеплено. Смотрю, ведут какого-то немца, высокого роста, седой, наверное, это сам Паулюс и был. Я уже потом читал, что, когда за ним пришла машина с полковником, он не подчинился: “Пришлите за мной кого-то из высокого начальства!” И, видимо, пока ждали, я как раз его и видел.

Потом смотрю, “опель-олимпия” стоит, точно такой же, на каком мы тогда катались. В кабину заглянул, пробег всего три с половиной тысячи, а не заводится. Поднимаю капот, оказывается, карбюратор разбит. Что делать? Тут смотрю, наш старший лейтенант по снабжению. Кинулся к нему: “Николай Васильевич, вы на подводе?” — “Да”. — “Возьмите нас на буксир!’ — “Ты чего, дурной? Нам и так машины выдадут!” Но все-таки уговорил его, и они эту машину как-то вытащили, а там уже под горку, под горку и до самой Даргоры. А там упросил дать лошадь, чтобы съездить к тому первому “опелю”. Съездил, привез карбюратор, поставил его и стал шофером.

А еще завел грузовую машину, нашли для нее шофера, и эту “олимпию” погрузили ей в кузов. Она была небольшая, как наш первый “москвич”. “Олимпия” — это фактически усовершенствованный “опель-кадет”. У того две двери, а у этого четыре. Двигатель у “кадета” всего 28 лошадиных сил, а у “олимпии” с подвесными клапанами уже около 40. В общем, с этих пор я уже был только шофером. До самого конца войны Давиденко возил. Три раза его от верной смерти спасал.

Первый раз это случилось на Курской дуге. Когда стало ясно, что под Курском пахнет керосином, нам даже не дали окончить переформировку и срочно отправили под самый Белгород. И вот там произошел такой эпизод.

Стояли там в обороне и поехали в тылы полка. Я за заборчиком встал, но только двери открыл, ноги высунул, как разрывается снаряд. Все стекла в машине сразу вылетели… Слышу, Давиденко запричитал: “Ой-ой-ой!”, — и подумал, что его ранило. Затащил его на сиденье, мотор врубил — и ходу. Из деревни в поле выскочили, смотрю: ноги у него целые, все целое, просто чем-то хорошо ударило по ногам. Зато у меня кровь течет. Когда посмотрели, осколок попал за рычаг, и мне в левый локоть. Прямо торчал.

Второй раз случился под Харьковом. Как сейчас помню, там два села — Жихарь и Бабаи, а недалеко от них аэродром был. А перед селом стояло длинное одноэтажное здание магазина. За ним — большая площадь, а по ней с двух сторон окопы, дальше кладбище, на котором как раз наш полк и стоял. И как-то Давиденко вызвали в штаб дивизии. Съездили нормально и возвращаемся обратно по этой площади прямо к кладбищу без всякой опаски. А нам и махали, и кричали, но мы почему-то не обратили внимания. И только когда подъезжали к кладбищу, говорю ему: “Товарищ командир, там же немцы!” — “Как?!” — “Сами посмотрите!” А нас в машине трое: он, адъютант и я. И оказывается, пока мы были в дивизии, немцы наших потеснили и заняли кладбище. Моментально кидаю “опель” в разворот, я умел, тут первая мина падает. Кричу им: “Двери открывайте и прыгайте в окоп!” Они в этот глубокий окоп спрыгнули, а я — дальше. Смотрю, вторая мина ложится, и я как бывший минометчик понимаю, что третья точно будет моя. Мигом разворачиваюсь — и к немцам. Они подумали, что сдаюсь, а я дверь открыл, выпрыгнул и в окоп… Тут мина — хоп, и меня засыпало. Зато живой.

А как Харьков взяли, его жена, старший лейтенант медицинской службы, и еще одна врачиха, капитан, говорят ему: “Вася, разреши нам съездить в Харьков. Пусть Павличек (она меня так звала) нас отвезет”. — “Поехали!”. Сам сел за руль, а я рядом. Но стекла-то нет, все ему в лицо. Ладно, приехали, туда-сюда, решили заехать в универмаг. Подъезжаем, а там в витринах стекла высокие. Смотрю: прекрасные стекла, и штук восемь больших осколков взял с собой. И что вы думаете? Инструментов ведь не было, так я их плоскогубцами крошил, но все-таки сделал два лобовых стекла. А потом с какой-то разбитой машины все поснимал и привел свою в порядок.

А третий раз случился в Венгрии, в районе Капошвара, что ли. Опять пока ездили в дивизию, немцы наших потеснили. Возвращаемся обратно, выезжаем из-за леса, смотрю, пули впереди нас: “Товарищ командир, так это нас обстреливают!” Даю сразу задний ход — и назад. Выскочили из машины и метров пятьдесят пробежали. И что ты думаешь? Как закончился обстрел, вернулись, посмотрели, машина осталась целой, но один осколок попал прямо под мое сиденье и срезал все пружины.

А потом, когда уже переломили ситуацию и пошли вперед, едем, тут колонна машин с немцами: сдаваться едут. Смотрю, а в колонне “опель-капитан”: “Так вот же!” Побежал туда, они руки в гору, а я забрал этот “опель”: “Товарищ командир, поехали, тут без нас разберутся!”

А вообще, я за войну 15 машин сменил. Бывало, едем, попадется какая-то машина получше, эту берем, а ту передаем в полк. На всех “опелях” ездил: “олимпия”, “кадет”, “супер шесть”, “капитан”, “адмирал”. Правда, на “адмирале” я совсем недолго поездил. Подарили его командиру корпуса.

Ездил и на “штейр-1”, на ‘штейр-2”, а закончил войну на “паккарде”. Это первоклассная американская машина. Ездил и на “мерседесе”, и хотя они считаются лучшими машинами, но мне он не понравился. Больше всего мне нравились “опели”, а из них — “капитан”, это просто чудо-машина: подвесной 6-цилиндровый двигатель — сказка, одним словом.

А с “паккардом” так получилось. Когда форсировали Днестр, рана у Давиденко, от которой он тяжело и долго лечился, начала гноиться, и его оставили долечиваться в Одессе, но перед возвращением в полк, а я в то время на “штейре” ездил, передал мне: “К моему приезду найди хорошую машину!” И уже в Белграде я конкретно занялся поиском машины. Познакомился там с одним шофером — Здравко Велекичем, который возил какого-то большого начальника и знал в Белграде все гаражи. И он меня потянул: “Пауль, пойдем, я знаю, где есть отличные машины!” Пришли на двор к какому-то то ли министру, то ли генералу, а там прямо коллекция: и “форд”, и «опель-адмирал» и еще какие-то. Выбрал я “адмирала”, и стали думать, как оттуда выехать, Белград-то еще полностью не взяли. При выезде из гаража крутой поворот, а потом нужно было проехать метров сто пятьдесят под обстрелом немцев и заскочить во двор.

Здравко отправил меня в тот двор, а сам ворота открыл, выскочил и на бешеной скорости сделал такой крутой поворот, что даже я удивился, и с такой же скоростью заскочил во двор. Немцы даже сообразить ничего не успели. Но только поехали на этом “адмирале”, как на посту нас остановили и отобрали его для какого-то командования. Что делать, пошли обратно, и на руках по дворам выкатили этот “паккард”.

Этот эпизод упомянут в наградном листе на орден Красной Звезды:

“В боях за город Белград шофер батареи 120-миллиметровых минометов старшина Лебедев П.Ф. проявил себя мужественным и отважным воином. Все дни боев, невзирая на опасности и огонь противника, бесперебойно доставлял на огневые позиции боеприпасы. Когда 16.10.1944 его машина была выведена из строя огнем противника, быстро устранил повреждение и без задержки доставил боеприпасы на огневые.

18.11.1944 на Балканской улице противник оставил гараж, в котором находилось 10 исправных грузовых автомобилей. Тов. Лебедев с группой шоферов был направлен туда, чтобы вывезти эти машины. Когда они прибыли в гараж, немцы предприняли контратаку, но огнем из личного оружия группа отбила врага. В этой схватке тов. Лебедев лично уничтожил девять гитлеровцев”.

Кто-то в штабе очень сильно приукрасил этот эпизод. Это будучи минометчиком, я много стрелял. Очень много. Но с тех пор, как я стал шофером, мне самому стрелять уже не пришлось ни разу. Только в меня стреляли.

А когда стали Дунай форсировать, стал въезжать на “паккарде” на переправу, а там кусок доски попал снизу в аккумулятор. Туда-сюда, даже с ручки его не заведешь, только другой машиной вытащить. Вдруг на лошаденке подъезжает командир дивизии Семён Антонович Козак: “Ну что, Павлуша?” — “Да вот, так и так”. — “Не волнуйся, больше я у тебя машину не заберу. Мы у тебя забираем, а у меня сверху забирают. Ты мне найди машину. Хорошую, но небольшую”. — “Будет сделано. Только дайте команду, чтобы меня отсюда вытащили!” Вытащили меня, открыл капот, нашел, как сделать. И я ему нашел “виллис-оверленд”, он на нем ездил до конца войны и был очень доволен.

А он меня почему хорошо знал. Когда в 43-м нашего комдива Сафиулина назначили на корпус, вместо него назначили Козака. И на Курской дуге я его на своей “олимпии” где-то с неделю возил. А он и сам не курил, и терпеть не мог ни курева, ни выпивки и, упаси боже, чтобы в машине кто-то закурил. Но раз мы с товарищем подпили, он это заметил, и отправил меня обратно в полк. Вот Давиденко в этом плане был совсем другой. Бывало, приедем в дивизию, и, если он понимал, что задержимся до завтра, говорил так: “Павло, сегодня можешь пить хоть до упаду. Я тебя увезу!” Он был чудо-человек.

Это даже не то слово — блестящий. Он ведь мне сам рассказывал, что его много раз хотели назначить командиром дивизии, но всякий раз он отказывался: “С полком начал воевать, с ним и кончу!” Я до сих пор благодарен судьбе, что она свела меня с таким человеком. Он после войны жил в Москве, и я у него четыре раза был в гостях.

Ведь когда нас в Румынии расформировали, мы с ним даже не попрощались. Пока он куда-то уехал по служебным делам, меня демобилизовали. Из машин нашей дивизии сформировали колонну для передачи народному хозяйству, и я ехал последним в колонне на грузовике “клоккнер”. Вез запас соляры. Уже ближе к Леушенам где-то остановились, протираю машину, тут останавливаются “штейр” и мой родной “опель-капитан”. Давиденко выходит, он уже генерал-майором был, и его назначили начальником офицерской школы в Яссах: “Здорово, Павло!” — “Здравия желаю!” — “Ты что тут делаешь?” — “Да вот, домой едем!” — “Позови старшего!” Капитан подходит, Давиденко его спрашивает: “Этого товарища на три часа можешь отпустить?” — “Да хоть на всю ночь!” Посидели, выпили немного, попрощались, разошлись и тридцать лет потом не виделись.

Но как-то я услышал по радио сообщение: “В Волгоград приехали герои Сталинградской битвы: маршал Чуйков и генерал-лейтенант Давиденко”, и слышу голос Давиденко: “Я начал воевать под Сталинградом в звании старшего лейтенанта…” И я тут же сразу написал письмо в Волгоград. Прошло, может, полмесяца, получаю ответ: “Чуйков и Давиденко оба живут в Москве. Адресов их не знаем, поинтересуйтесь там”. В июле взял отпуск, и со старшей дочкой поехали в Москву.

Через справочное бюро нашли адрес, приезжаем на Кутузовский проспект, 18, а там охрана кругом, даже во двор не пускают. Но я ребятам все объяснил: “Старший лейтенант, мы воевали вместе, больше тридцати лет не виделись!”, пропустили все-таки. Поднимаемся, но на звонок в дверь никто не отвечает. Из соседней квартиры вышла женщина: “Вам кого?” Так и так, объяснил ее все, а она говорит: “Живет-то он тут, но работает в Подмосковье, в Архангельском, и сюда приезжает нечасто. Напиши записку, я передам!” И через короткое время получаю громаднейшее письмо и фотографию. И когда в следующий раз поехал, ты бы знал, какая встреча была… И его Фаина Степановна очень любила меня. Ласково звала меня: “Павличек!” Я ведь ее домой отправлял, когда она забеременела.

Когда форсировали Днепр и через Пятихатку пошли дальше, где-то не доходя Кировограда полковника 8 марта тяжело ранило. Он там не со мной, а на лошадях был. Отправили его в госпиталь в Днепропетровск, но он и меня забрал туда с собой. И пока лечился, Фаина Степановна забеременела и уехала к себе на родину, в Барнаул. В Харькове я ее посадил в поезд. А когда Василий Иванович вылечился, в отпуск поехал к ней, а мне дал отпуск съездить домой. Памятная вышла поездка… Перед Онегой я в поезде случайно встретился с сестрой. Она медичкой где-то в Мурманске в госпитале работала и тоже ехала в отпуск домой. Я, когда в вагон зашел, никого нет, на самый верх залез поспать. Когда все сели, смотрю: сестра моя. С полки свесился: “Здравствуйте!” — говорю. — “Здравствуйте!” Смотрю, не признает меня. Я же с ней сколько не виделся: флот, тюрьма, война… Думаю, что же делать? Подошел к майору в соседнем купе: “Здравия желаю!” — “Здоров, старшина!” Объяснил ему ситуацию, так и так, еду в отпуск, а сестра не узнает. Вдруг он как закричит: “Мария, иди сюда!” Она подходит: “Кто у тебя дома?” — “Мама, папа, сестра”. — “Еще кто?” — “Старший брат в Мурманске воюет, а второй брат непонятно где. Даже не знаем, живой или нет”. А я писал, конечно, но как оказалось, письма почему-то не доходили. Он на меня показывает: “А его не узнаешь?” Она присмотрелась.

Приходим домой, дверь открываю. Мама стоит, смотрит, а ведь она меня только в морской форме видела: “Мария, ты кого это привела?” — “Мама, ты что, Павлика не узнаешь?” Боже мой, какая встреча была!

И когда вернулся, должен был встретить в Днепропетровске Давиденко. Там одна памятная история приключилась. Эшелон встречаю, а его нет. Подхожу к машине, тут ко мне женщина одна подходит: “Отвезите меня!” — “Так я города не знаю!” — “А я вам покажу!” Ладно, взял ее, у нее пара чемоданчиков, сумочка. Показала, куда ехать, и дорогой рассказывает: “Мы были эвакуированы в Сибирь, а сейчас возвращаюсь домой, к сестре”. Довез ее, она мне из кошелька штук пять “тридцаток” отсчитала: “Спасибо!” Тут ее сестра выскочила, стали обниматься, а я развернулся и поехал. А я при госпитале стоял, начальника куда только не возил. И в Дзержинск, и куда хочешь. Приезжаю, смотрю, сумочка на сиденье лежит. Открываю, а она полна красных “тридцаток”. Мать моя, господи… Разворачиваюсь и еду обратно. Приезжаю к ним, она меня спрашивает: “Что, обижены, что мало дали?” — “Я-то не обижен, а вот вы, наверное!” Сумочку достаю: “Это ваше?” Она чуть в обморок не упала: “Как же так, что ты за человек?!” Достает, не считая, пачку денег и сует мне: “Дай бог тебе здоровья и чтобы вернулся домой живым!” Бог ее знает, кто такая… Так я эти деньги по частям, там же не одна тысяча была, домой отправил. Мать с ума сходила — откуда у Павлика такие деньги?

Я на фронте очень много на мотоцикле ездил. Однажды такой прыжок совершил, что современные байкеры обзавидовались бы. На Курской дуге был момент, когда нас немцы крепко зажали. Я в лощине оказался, а там обрыв почти под прямым углом. Со мной был майор из “СМЕРШа”, говорю ему: “Ты давай сползай, если что со мной случится, подберешь…” Но все удачно сложилось, приземлился хорошо, приехал в штаб дивизии, прямо к командиру: “Так и так, немцы прорвали оборону!” Так что на мотоциклах я гонял будь здоров.

Я ведь занимался не только тем, что Давиденко возил. И донесения отвозил, и продукты на передовую, и медикаменты в санчасть, а для этого мотоцикл — самое то. И как-то собрался везти продукты от повара, тут этот командующий со своей свитой на трех “виллисах”: “Проводи нас до Сафиуллина!” Спрашиваю: “А вы кто будете?”. Шутка ли, показать дорогу к командиру корпуса. Тот командует майору: “Адъютант, он спрашивает, кто я такой. Арестовать!” Посадили меня в люльку, одного офицера на заднее сиденье, и представь себе, сам сел за руль”А все-таки проводи нас до Сафиуллина!” Дорогой разговорились, он вологодский, а я архангельский: “Так мы с тобой земляки!”

Приехали, через какое-то время Сафиуллин выходит: “Павлик, так это тебя арестовали?! Не волнуйся, привезут обратно!” Потом тот выходит: “А теперь отвези меня в штаб дивизии!”, ею как раз Козак командовал. В тылы дивизии приехали, а Семён Антонович на передовой. Тот приказал ехать к нему. Приехали на наблюдательный пункт, так Козак прямо обиделся: “Что ж вы делаете, демаскируете все!”

Потом командующий говорит мне: “А теперь поехали со мной!” В общем, целый день с ним проездили и вернулись только ночью. А там у штаба столько машин, мотоциклов. Напоследок приказал: “Адъютант, шофера накормить, напоить и спать уложить! А утром мы с ним разберемся!” И оказалось, что у адъютанта фамилия точно такая же, как и у меня, — Лебедев. Утром проснулись, а шоферы меня стали предупреждать: “Не оставайся, он тебя замучает! Только на мотоцикле требует гонять!” Тут он выходит: “Ну что, лебедята, останешься у меня работать?” Но я отказался, привык уже к родному полку. — “Ну, ладно, отвезите его обратно!”

Приезжаем, а повар уже доложил комполка, что меня забрал какой-то генерал, так Давиденко чуть не расплакался: “Павлуша, я ведь уже думал, что потерял тебя! Какой же ты молодец! А кто это был?” — “Такой-то”. — “И у тебя хватило совести не остаться при таком командире?” — “У меня командир лучше!”

Вообще, наша дивизия освобождала Румынию, Болгарию, Венгрию, Югославию, снова Венгрию, Австрию. Дунай мы четыре раза пересекали. Больше всего нам понравилось в Югославии. Там невероятно приветливый, прямо чудо-народ. А в Румынии мы почти и не стояли. Форсировали Дунай в Измаиле, вышли на Констанцу, оттуда в город Руса. Болгары тоже помогали, австрийцы — культурный и приветливый народ, тоже хорошо нас встречали. Мы в Граце войну закончили…

Отцу было уже много лет, поэтому его не призывали. а старший брат, Костя, 1910 г.р,. воевал на Северном флоте. Механиком был, обслуживал торпедные катера, вернулся живым. А мой друг детства Сашка Шабалин

[Александр Осипович Шабалин — советский военный моряк, один из наиболее результативных командиров торпедных катеров в годы Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза. Контр-адмирал]

в войну в Мурманске командовал торпедным катером и стал дважды Героем. Он жил в соседней деревеньке Юдмозеро, я за него заступился, и так мы с ним подружились…

…Из Австрии мы своим ходом дошли до румынского города Турну-Северин. Полгода там стояли, потом нашу дивизию расформировали. А машины дивизии решили передать в народное хозяйство. Сформировали колонну, в основном грузовики и несколько вездеходов “штейр” — тягачи, крытые брезентом, которые пушки таскали. И когда пригнали ее в Кишинев, за одним “штейром” и тремя грузовиками пришел начальник управления полиграфии и издательств Кузнецов Василий Григорьевич. И спрашивает меня: “Пойдешь ко мне ездить на “штейере”? Жить будешь у меня, а потом я тебе сделаю квартиру!” Это был важнейший аргумент, потому что Кишинев весь разбитый был. Вот так я остался в Молдавии и всю жизнь проработал водителем. На автобусах, грузовиках. А на пенсию вышел только в 1996 году. Правда, на машинах закончил работать еще в 1975 году, когда 60 лет исполнилось. За всю жизнь ни одной аварии не имел.

Думал, уйду на пенсию, отдохну как следует, но меня вызвал директор: “Я тебя не отпускаю!” И посадил на автопогрузчик по ремонту, снимать двигатели, мосты, и на поливомоечную машину. Я ее отремонтировал, и такая чистота в парке настала, не передать. Поливали на ней и ближние улицы, даже на мясокомбинат стали вызывать. А в 96-м нашу контору расформировали, и с тех пор я больше не работал.

У меня было три жены. Первый раз я женился еще до службы в армии. На дочери цыганки. В наши края цыгане периодически приезжали, и от мимолетного романа ее отца с цыганкой она и родилась. Но у цыган ведь так не положено. Она на второй год приехала и ребенка ему оставила. Жена вздохнула: “Что поделать, вырастим!” Мы с ней два года прожили, но детей у нас не было, потому что мы с ней так и договорились: “Как вернешься из армии, начнем жить по-настоящему”. Но когда я служил, она умерла от крупозного воспаления легких. В то время никаких лекарств от него не было. Мне дали телеграмму.

А от второй жены у меня два сына. Моя Марья Михайловна работала рентгенотехником в Лечсанупре.

Шестнадцать лет прожили вместе, но она умерла от рака. Наверное, это я за них так долго живу. А у третьей жены были свои дочки, так что у меня и детей, и внуков много».

Награжден орденами Отечественной войны II степени, Красной Звезды, медалями «За оборону Сталинграда», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За освобождение Белграда».

ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 50. Ящ. 28. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 682526. Д. 859. Л. 253. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 687572. Д. 2093. Л. 114. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 33. Ящ. 16. ЦАМО. Ф. 875. Оп. 2. Д. 7. Л. 434.