Гоманков Иван Прокофьевич

Родился 27 февраля 1919 года в деревне Явкино Шумячского района Смоленской области в семье крестьянина. В 1937 году окончил Константиновский стекольный техникум Донецкой области. Работал в Артемовске на стекольном заводе. Русский. Член ВКП(б) с 1949 года.

В 1938 году был призван в ряды РККА. В 1939 году окончил Московское училище пограничных войск. С 22 июня 1941 года на фронтах Великой Отечественной войны. С 1941 по 1943 год воевал в партизанском отряде на Смоленщине, затем вновь служил в Красной армии, воевал на 1-м Белорусском фронте.

24 апреля 1945 года в бою за Берлин при форсировании реки Шпрее капитан И.П. Гоманков во главе роты переправился через реку, захватил опорный пункт и отбил несколько контратак противника. Рота уничтожила 12 орудий, 6 пулеметов, 3 миномета и более 120 вражеских солдат. Получив ранение, продолжал командовать подразделением.

Из очерка «Похоронен был дважды заживо…»:

«Ваш сын, техник-интендант 2-го ранга Гоманков Иван Прокофьевич, пал смертью храбрых…» Прокофий Трофимович еще и еще раз перечитывал похоронку, подходил к гардеробу, в котором висело солдатское обмундирование сына, гладил зеленую фуражку. Потом подошел к плачущей жене, положил ей на плечо тяжелую крестьянскую руку:

— Пойду, Гаша, вместо Ивана!

Не просыхали глаза у Агафьи Родионовны, седели волосы: нет сына, ушел на фронт муж, записалась на курсы медсестер дочь Аня, заявив, что, как только окончит их, пойдет на фронт обязательно.

«На смену брату» — так и сказала.

А Иван Гоманков в это время шел, опираясь на самодельный костыль, по лесным тропам, в обход сел, подальше от большаков. Шел на восток вместе с другими ранеными пограничниками. Питались ягодами, к ранам прикладывали листья подорожника. Он остался жив. Не чудом. Его взвод через несколько минут после налета немецкой авиации на Гродно выдвинулся к Неману и четыре часа отбивал атаки гитлеровцев. Раненый в ногу Гоманков отказался эвакуироваться в тыл. Не только он, другие раненые тоже не уходили из окопов. Когда поступил приказ отходить, раненых погрузили в санитарную машину. Лишь миновали Гродно, санитарную машину обстрелял самолет. Пули пробили кузов и мотор. Случись паника или малейшая растерянность, никто бы не остался жив, но раненые, помогая друг другу, вылезли из горящей машины, укрылись в кювете. Они остались живы и теперь выходили к своим. Оружие не бросали. За станцией Мосты встретили сводный отряд, который занимал оборону у железнодорожного моста через приток Немана. Ночь прошла спокойно, рана, обработанная врачом, не болела, и Гоманков первый раз за полторы недели уснул крепким сном. Утром его вызвал командир полка.

— Интендант?

— Так точно.

— Бери своих пограничников, с которыми пришел, и вот сюда. Здесь склады кавполка. — Командир показал на карте село и маршрут. — Обмундирование оттуда доставишь. Народ прибывает, одевать нужно. Потом за боеприпасами. Склады в лесу. Выделить могу только две повозки. Остальные, сколько понадобится, мобилизуй в сельсовете.

В село приехали после обеда. Пока колхозники грузили подводы гимнастерками и сапогами, солнце опустилось к горизонту. Обоз двинулся в обратный путь. Чтобы добраться до складов с боеприпасами, нужно было перебраться через реку, а объезд через мост занял бы много времени.

— Вы можете вброд, потом лесом по тропе. Километра четыре всего до села. Там и подводы возьмете, — предложил председатель сельсовета.

— Можно и так. Только кто-нибудь пусть покажет брод.

Вечерело. Багровились тучи на западе то ли в лучах заходящего солнца, то ли в отсвете горящих сел и городов. Звучно всплеснул сазан в заводи, и снова тишина легла на речную гладь. И будто боясь нарушить этот предвечерний покой природы, пограничники входили в воду бесшумно. Молча шли они и по тропе через посуровевший лес. Скоро должно уже быть село. Дозорные увидели впереди костер. Кто там? Свои или немцы? Гоманков выслал разведку.

— Товарищ лейтенант, наши! Пограничники! — крикнул один из дозорных.

«Комендатура или отряд выходит на сборный пункт», — подумал Гоманков и смело направился к кострам. Навстречу поднялись несколько младших командиров. Восторженные восклицания, радостные улыбки. Слишком радостные, каких не было в те дни у русских солдат. И стволы немецких автоматов выглядывают из кустов. Гоманков крикнул: «Диверсанты!» — выхватил пистолет, и в это время его чем-то тяжелым ударили по голове. Падая, он успел выстрелить немцу в лицо. Он не видел ни короткого жестокого боя, ни того, как немцы связывали израненных и обессиленных, но продолжавших сопротивляться пограничников. Почувствовал, что его подняли. Потом смутно, как сквозь густую пелену тумана, видел пулеметы, чувствовал, что стоит на краю оврага (это был противотанковый ров) и его держат под руки двое пограничников его взвода, раненные, как и он, в первые часы войны. Сознание его снова помутилось.

Очнулся Гоманков от того, что стало трудно дышать: что-то давило на грудь и лицо. Рядом кто-то застонал. Взметнулась мысль: «Жив!» Он вспомнил пулеметы, пограничников, стоящих у края противотанкового рва, слова, которые шепнул ему солдат: «Расскажите о нас!» На мгновение раньше того, как из стволов пулеметов вырвался огонь, солдат резко толкнул его в плечо.

Стон повторился. Значит, не один жив, значит, еще кого-то смерть миновала. Гоманков понимал, что и стон, и особенно движение во рву привлекут внимание немцев и они могут спуститься сюда и прикончить их. Понимая это, он все же не мог бездействовать, когда рядом стонал раненый. Осторожно, чтобы не привлечь внимание немцев, Гоманков сдвинул с себя тело расстрелянного, подполз к стонущему солдату, ощупал его. Перебита кисть руки.

— Терпи, браток, терпи! — шепнул Гоманков, взвалил его на спину и пополз по рву. Когда отполз, как ему показалось, достаточно, перетянул руку солдату и забинтовал рану разорванной нательной рубахой.

И снова лесные тропы, болотистые топи с липнущими к ногам пиявками, вновь листья подорожника для ран, ягоды на завтрак, обед и ужин. На реке Остер вышли наконец к своим. Подлечился и в строй. А через неделю вызвал его начальник отдела «СМЕРШ».

— Пограничник?

— Да. Окончил пограничное училище.

— Знаю. Знаю, что и родом со Смоленщины.

— Да. Шумячский район, деревня Явкино.

— Хотим мы тебя туда послать. На помощь партизанскому отряду. В своем селе работать придется. Подумай, не спеши с ответом. Риск большой.

Действительно, велик риск. Кто в селе не знает, что Иван Гоманков — пограничный командир? А до армии был активным комсомольцем. И детство, и юность прошли на виду у всего села. Не прятал, как и отец, своей ненависти к кулакам и подкулачникам, помогал строить новую жизнь. Понимал Иван Гоманков, что, если скажет народу о чем-то, поверят, если попросит помощи, помогут. Но понимал и другое: если среди сельчан окажется хоть один предатель, виселицы не миновать.

Полтора года в тылу у немцев, полтора года ежеминутной опасности, полтора года упорной борьбы против оккупантов. Рядом с ним друзья детства. Рядом с ним и мать, Агафья Родионовна, безмерно счастливая, что сын жив, постоянно встревоженная, особенно после того, как немцы вместо Даниила Куземкина, помогавшего партизанам, старостой в селе поставили Антонова, бывшего кулака. Она стремилась облегчить нелегкую работу сына. Иван Гоманков с помощью друзей и матери переправлял в партизанский отряд продукты, оружие, боеприпасы. Старосту Антонова тоже удалось обвести, хотя тот и старался донюхаться, не соврал ли бывший красный командир, что дезертировал из армии, не связан ли он с партизанами.

Опасность навалилась неожиданно. Рядом уже гремел фронт разрывами снарядов, партизаны получили приказ оседлать дороги, по которым станут отступать немцы. Все предвещало скорое освобождение, и партизаны без страха, открыто зашли в село, чтобы, перед тем как двинуться на выполнение приказа, взять продукты и боеприпасы. И этот заход партизан чуть было не обернулся трагедией для деревни Явкино: Антонов послал своего сына в Надейковичи, где располагались полицаи и немцы. Успел предупредить сельчан Володя Шашенько, и по приказу Гоманкова женщины и дети укрылись в лесу, а все, кто мог держать оружие, залегли в засаде. Десяток фашистов из карательного отряда факельщиков остался на дороге, остальные повернули обратно. Победа!

«Ваш сын, старший лейтенант Иван Гоманков, пал смертью храбрых…»

И снова, обессиленная, опустилась на лавку Агафья Родионовна. Будто вчера пропылили по дорогам на запад советские танки, будто вчера вслед за танками ушел и Ваня, надев свою пограничную форму. Не верило материнское сердце, что однажды похороненный может погибнуть еще. Только похоронка… Как напишет она об этом на фронт мужу и дочери Анне, которых обрадовала сразу же, как выгнали немцев из села! И перенесет ли сама тяжелое горе, неожиданно свалившееся на нее! Слепли глаза от слез, седели волосы.

А к Ивану Гоманкову медленно возвращалась жизнь. Он еще кричал, повторяя слова комиссара батальона А.М. Малофеева: «Вперед, орлы!» Еще кошмары мучили его, но время от времени он засыпал крепким сном. Потом вернулось сознание, и он увидел склонившуюся над ним медсестру.

Тихо-тихо перешептываются волны и берег. Одер лежит впереди неподвижным вороньим крылом. Безмолвно притаились солдаты. Задача ясна — захватить плацдарм и удержать его любой ценой. Безмолвен Одер. А каким он будет через пять минут?

Остался таким же безмолвным и через пять, и через десять минут. Только осветительные ракеты взлетали в воздух и гасли в вышине. Вот и заветный берег. Молча пошли в атаку. Для немцев она оказалась настолько неожиданной, что они растерялись на первых порах. Рота Гоманкова захватила плацдарм. И тут немцы пришли в себя. На небольшой кусочек земли посыпались снаряды, мины и бомбы, пехота кинулась в атаку. Но рота будто зубами вцепилась в захваченный плацдарм. Отбита первая, вторая, пятая, седьмая… пятнадцатая атака. Раненые не бросают автоматов, не уходят из окопов.

Так же, как и в первый день войны на берегу Немана. Дважды уже ранен сам Гоманков. В ногу и в голову. Но сознание не потеряно, значит, в строю командир. Его распоряжения, как всегда, четки и ясны:

— Пулеметы на правый фланг!

Оттуда, с правого фланга, немцы готовят шестнадцатую атаку. И ее нужно отбить. Во что бы то ни стало. Солдаты и офицеры роты видят, что полк, их полк, начал переправу.

Увидели это и немцы. Бросили они все свои силы, чтобы опрокинуть роту Гоманкова в Одер и не допустить переправы полка. Все ближе и ближе фашисты. Нагрелись стволы пулеметов от беспрерывной стрельбы, но немцев будто не убывает. Уже кажется, что не сдержать натиск врага. Гоманков принимает единственно правильное в этой обстановке решение: контратаковать!

— Вперед, орлы! — крикнул он, рванувшись из окопа. Пробежал несколько метров и упал.

Поднявшуюся за своим командиром роту уже поддержали переправившиеся через реку подразделения полка. Солдаты, выпрыгивая из лодок, бросались в атаку. Немцы побежали. Роту повел вперед старший лейтенант Царев. С убитым командиром (все считали, что Гоманков убит) остался лишь ординарец Куприн.

Долго сидел Николай Куприн, все не решался вынуть из кармана своего командира документы. Он видел разбитый пулей гвардейский значок, побуревшую от крови гимнастерку вокруг этого значка и никак не решался отстегнуть клапан кармана, который тоже был в крови, и вынуть документы. Он не боялся крови, он видел ее уже много, но он считал, что, как только будут вынуты из кармана Гоманкова документы, всякая надежда на то, что вдруг командир все же жив, рухнет. Куприн еще раз приложил к груди ухо и долго не отрывал его. Ему показалось, что сердце командира бьется. Он торопливо расстегнул ворот гимнастерки, оголил грудь и увидел под кожей пулю.

Случайность спасла Гоманкова. Пуля ударила в гвардейский значок и, потеряв силу, пробила рикошетом лишь комсомольский билет. Этого легкого удара оказалось достаточно, чтобы сбить с ног Гоманкова. Дважды раненный, он потерял много крови и лишь усилием воли заставил себя подняться из окопа, чтобы личным примером увлечь за собой людей в атаку. Ординарец вынес командира к переправе, довез его до медсанбата и не отходил, пока не убедился, что тот останется жив. Через два с половиной месяца вернулся Гоманков в свою дивизию. Ему вручили орден Отечественной войны I степени, поздравили с присвоением капитанского звания и предложили принять батальон.

— Не могу, — ответил капитан Гоманков. — Я с ротой форсировал Днестр, Вислу и Одер. В Ясско-Кишиневской операции был. Я знаю каждого солдата и офицера, они знают меня и просят, чтобы я обязательно вернулся, чтобы Берлин брать тоже вместе.

Капитан Гоманков шел к расположению роты, с волнением думал о предстоящей встрече, а взгляд его невольно отмечал замаскированные артиллерийские батареи, танки, самоходные установки. Столько техники он не видел еще ни в одном бою, хотя уже давно особого недостатка в огневой поддержке пехота не ощущала.

Плацдарм на Днестре у деревни Парканы рота держала двое суток, хотя противник и господствовал на высотах: все огневые точки врага на сопках артиллеристы подавляли быстро, а с пехотой справляться было легче. Правда, фашисты атаковали упорно, но солдаты его роты не из трусливых, спину врагу не привыкли показывать. Капитан Гоманков вспомнил сейчас и другие бои, которые вела рота. Она всегда выходила из них с честью и не имела больших потерь. Особенно ясно вспомнился Гоманкову бой с немецкой пограничной частью, которой командовал фашистский генерал. Река — переплюйка, а все же преграда. Немцы берег простреливали пулеметами и автоматами. Ударишь в лоб — погибнут люди. Царев предложил принять своим взводом огонь на себя, чтобы остальные могли незаметно обойти с тыла. Недолго сопротивлялись немцы. У убитого генерала солдаты роты долго рассматривали награды времен Первой мировой войны.

— Знатный, видать, гусь, — бросил кто-то реплику.

— Документы нужно бы вместе с этим мундиром в дивизию отправить, — предложил другой солдат.

Так и поступили. Никто из них не мог предвидеть, что в 1946 году в Москве, в Центральном парке имени Горького, на выставке, посвященной победе советского народа над фашистской Германией, будет висеть этот мундир немецкого генерала, а рядом табличка: «Взят ротой Гоманкова».

…Солдаты и сержанты не заметили, как подошел капитан Гоманков.

— Здравствуйте, друзья мои! Солдаты радостно приветствовали своего командира, а Лавров гордо произнес:

— Что я говорил?! Не согласится наш командир Берлин без нас брать и в академию не поедет, пока на ступенях Рейхстага не выкурит самокрутку.

Приятными были для Гоманкова слова Лаврова и радость солдат, многие из которых не верили тому, что он, Гоманков, откажется от повышения, откажется от академии. Он слушал солдат, наперебой рассказывающих о том, что произошло в роте за время его отсутствия, а сам думал, что завтра-послезавтра он поведет их в бой, финальный бой в логове фашизма. Он знал в роте каждого солдата, каждому верил как самому себе; он даже не думал о том, что бой может быть проигран. С самого первого дня войны не сомневался, что фашизм будет разбит. Четыре часа он со своим взводом вел бой на Немане, хотя еще не было у него командирского опыта, но в тот верный день солдаты взвода бились как герои, и, может быть, впервые немецкие вояки, победно шагавшие по Европе, засомневались, приведет ли к победе начатая ими война с Советским Союзом. Теперь они выпьют чашу возмездия до дна за тот коварный шаг. Об этом последнем бое Гоманков мечтал всю войну, об этом бое говорили солдаты на привалах, у костров, в мокрых окопах, в холодных землянках. В бою за Берлин, так же как и в первый день войны, каждый солдат будет драться бесстрашно, не щадя себя.

Вспенилась Шпрее, закипела от взрывов мин и снарядов, от пуль и гранат. Из окон, подвала и с чердака большого каменного дома, стоявшего на самом берегу, немцы поливали свинцом плывущих по Шпрее солдат. Но еще прежде, чем ожили огневые точки в доме крепости, рота Гоманкова успела переправиться через реку и пришла на помощь тем, кто еще на середине реки.

Солдатская газета 230-й стрелковой дивизии «За победу» писала после боя, что успешной переправе дивизии через Шпрее содействовала храбрость солдат роты Гоманкова и мастерство самого командира. «Иван Прокофьевич применил маневр. Под покровом ночи рота обошла дом слева и с тыла устремилась на опорный пункт. Вражеский гарнизон пал. Рота Гоманкова уничтожила 12 пушек, 6 станковых пулеметов, 3 миномета».

Позже об этом сражении поэт образно скажет, что на солдата, победно вошедшего в Берлин, «смерть взглянула дулом автомата с чердака». Смерть в тот день выглядывала отовсюду: из окон, из подъездов домов, с чердаков. Она поджидала солдат на перекрестках улиц и на площадях. Но гранатами прокладывали себе дорогу солдаты, отвоевывая дом за домом, квартал за кварталом. Рота Гоманкова двигалась вперед…

Сосед слева, 2-й батальон полка, попал в трудное положение. Гоманков повернул роту на помощь. Фашисты не выдержали флангового удара и отступили. Трофеи подсчитывать не было времени, сейчас — на Рейхстаг!

Немногим менее четырех лет назад, опьяненные легкими победами в других странах, гитлеровцы начали переправу через Неман. Они не ждали, что взвод Гоманкова четыре часа не даст им продвинуться ни на шаг, они не ждали ни Бреста, ни Перемышля, ни Балаклавы. Они не предвидели такого конца, они не думали, что роте Гоманкова останется до Рейхстага сто пятьдесят метров.

— Вперед! — крикнул Гоманков и повел роту на штурм Рейхстага. Не пришлось Гоманкову присесть на ступени Рейхстага и закурить самокрутку. Не добежал он до него. Что-то больно ударило по ногам. Падая, он заметил, что из подвала ведется огонь длинными очередями, увидел, как ординарец Николай Куприн швырнул в подвал гранату. Подбежавший Царев бросил в подвал еще одну гранату, подхватил вместе с Куприным Гоманкова и затащил в подвал. Те, кто стрелял из пулеметов по атакующей роте, продолжали стоять у своих пулеметов. Они не могли упасть, хотя и были мертвы. Они были прикованы цепями к пулеметам и к бетонной стене.

— Саша, принимай роту, штурмуй Рейхстаг. — Гоманков говорил спокойно, превозмогая боль. — Оставь со мной Николая, а сам — в роту. Вперед! На Рейхстаг!

Куприн перетянул ему ноги, чтобы остановить кровь.

Второй раз выносил Куприн командира из боя на руках. Глоток из фляги подействовал успокаивающе, притупил боль в ногах и обиду за несбывшуюся мечту.

«Ничего, что сам не дошел. Присядут солдаты моей роты на ступеньках после боя и закурят. Значит, и я закурю», — успокаивал он себя. В медсанбате он то приходил в сознание, то его вновь начинали мучить кошмары. Прикованные к пулеметам молодые немцы вдруг оживали и, звеня цепями, тянули окровавленные руки к его горлу. Он отталкивал эти руки, но они все приближались и приближались. В холодном поту метался на кровати Гоманков, пока вновь не приходил в сознание. Потом он услышал знакомый голос Саши Царева: «Вперед! На Рейхстаг!» Двое санитаров несли носилки, один придерживал лейтенанта, все время порывавшегося встать. Царева положили рядом с Гоманковым.

Царев стонал, выкрикивал команды, на мгновение затихал и снова стонал. Не помогали ни уколы, ни кислородные подушки. С каждой минутой ему становилось все хуже и хуже.

Саша Царев, весельчак, отчаянной храбрости командир, любил говорить: «Меня пуля не тронет, не женат я еще». Особенно уверенно заявлял он об этом, когда просил послать на самый горячий участок, а делал он это в каждом бою. И действительно, Царева ни разу даже не ранило, хотя попадал он со своим взводом в очень трудные ситуации. В один из боев в Яссо-Кишиневской операции комбат приказал роте перекрыть овраг, по которому отступал противник. Рота через лес вышла в тыл отступающего немецкого полка и только начала окапываться, как по ней из села, которое оказалось немного левее выбранного ротой очень удобного места для засады, начали стрелять из пулеметов и орудий.

Положение не очень приятное. Вот-вот появится отступающий противник, и рота окажется между двух огней. Нужно атаковать противника в селе и выбить его оттуда как можно быстрее. Но оставить овраг тоже нельзя. Старший лейтенант Царев предложил обойти село с тыла, а с фронта лишь обозначить силами одного взвода ложную атаку, а как только его, Царева, взвод ворвется в село, увести все силы в овраг, чтобы встретить немецкий полк.

— Возьму своими силами!

И взял. Больше роты фашистов уничтожил взвод Царева, еще и на помощь успел. В самый раз, когда, казалось, противник начал пересиливать.

Сколько раз плечом к плечу бились они с врагами, сколько раз отчаянная смелость этого офицера решала исход боя! И вот теперь этот боевой командир умирал от раны в живот, и Гоманков не мог встать, чтобы поцеловать друга в последний раз. Слезы наполняли его воспаленные глаза.

Гоманкова увезли в Познань. Там он и прочитал в «Правде», что за мужество и отвагу, проявленные в битве за Берлин, Указом Президиума Верховного Совета СССР ему присвоено звание Героя Советского Союза.

31 мая 1945 года Указом Президиума Верховного Совета СССР «за мужество и героизм, проявленные в боях за Берлин» капитану И.П. Гоманкову присвоено звание Героя Советского Союза.

После окончания Великой Отечественной войны вышел в отставку. В 1951 году окончил Высшую школу профсоюзного движения. Жил в Москве.

Умер 8 ноября 1980 года. Похоронен на Митинском кладбище Москвы. С 18 сентября 2009 года — почетный гражданин Шумячского района, посмертно. Именем И.П. Гоманкова названа школа, на ней установлена мемориальная доска.

Награжден орденами Ленина, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Д. 2878. Л. 206. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 19. Ящ. 10. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 2815. Л. 196. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 793756. Д. 11. Л. 148. Герои Советского Союза. — М., 1987–1988. Герои тревожных рассветов. — Киев, 1978.