Богодухов Николай Леонтьевич

Книга: Водители

Шофер 67-го отдельного истребительно противотанкового дивизиона.

Биография

Родился 26 декабря 1925 года в Забайкальском селе Шебартуй 2-й (ныне Улётовского района Читинской области). Русский. Член ВЛКСМ.

Призван в Красную армию в 1943 году Улётовским райвоенкоматом Читинской области и направлен в состав Дальневосточной армии.

Николай Леонтьевич вспоминал:

«Родился я в селе Шебартуй 2-й — это рядом с озером Арей. Мои родители были крестьяне, можно сказать — зажиточные. Отец занимался охотой, у него было ружье-берданка, сам пули отливал из свинца, бил дикую козу на 120–150 метров. Вот это ружье помогало нам выжить, прокормиться диким зверем. Потом, когда началась коллективизация, родители вступили в колхоз в 1929 или 1930 году. Отец все, что нужно, сдал в колхоз, что нужно, оставил себе, а потом в 1932 году их “вычистили” из колхоза. И нас выгнали из деревни.

Позже я выяснил, что на отца заявил местный житель, что, дескать, он батрачил на отца. А батраков тогда нельзя было держать. У этого местного жителя было много детей, и он пришел к моему отцу просить муки, чтобы прокормиться. Потом еще раз пришел и привел своего сына отработать за еду. Его сын проработал два дня: боронил землю. А потом сообщил куда следует, что он батрачил. Дали нам сутки на переселение, сначала собирались отправить в Красноярский край.

Я помню, хоть мне и было тогда шесть лет, как мы по тропе переезжали. Отец взял у знакомого бурята лошадь. Мы (отец, мать, старший брат 1923 года) на лошади уехали через Яблоновый хребет в Хилокский район, на станцию Хушенга. Там и жили. А младшая сестра (ей было всего четыре года) осталась в Шебартуе у моей старшей сестры, которая тогда уже была замужем. А уже позже отец забрал и младшую дочку. Так что вот так мы были репрессированы. Мы жили не на самой железнодорожной станции, а в трех километрах от нее. Надо сказать, что нас потом реабилитировали, правда, уже когда началась перестройка.

Семья у нас была работящая. Любили работать. Не пили, не гуляли, вот это, видимо, не понравились кому-то. А потом отец в 1936 году сильно заболел и умер. Он работал в колхозе на сплаве леса по реке Ингода. Сапог тогда не было, ходил в ичигах. Вот и простыл… Похоронен на станции Хушенга.

Потом муж старшей сестры переговорил с председателем, и нас приняли обратно в колхоз Шебартуй. Дом наш старый не отдали, нам пришлось покупать другой. Там и работали до самого начала войны.

Образование у меня — четыре класса. Чтобы продолжать обучение, надо было ходить за 12 км в соседнее село Танга. Там тетка у меня жила, хорошая была. В субботу надо было идти домой к родителям, а в воскресенье назад — учиться. С собой еды на неделю надо было взять. А потом уже не стало обуви, чтобы ходить в школу, — ичиги порваны, а купить не на что. На трудодни в колхозе ничего не купишь…

Отходил я сентябрь — октябрь, ноги проморозил, простыл и отказался от школы. Мать ругалась, директор к нам приезжал, но я не захотел и стал работать в колхозе.

Предвоенной подготовки у нас не было. Может, это было у тех, кто учился больше четырех классов. А так, учился я хорошо, была хорошая память, и я никогда не делал домашних заданий. На уроках внимательно слушал учителя. Вызывали к доске, и все им правильно отвечал. Учителя были местные, с соседних деревень, молодые. Был тогда комсомольский призыв — «Все за парты». И мать моя тоже училась, она была неграмотная. А у отца было четыре класса церковно-приходской школы. Он умел читать и писать.

Мои сверстники пошли учиться на трактористов, водителей, комбайнеров после войны, тогда уже появились у нас комбайны-прицепы.

Зять (муж старшей сестры) был мобилизован. Он в самих боях не участвовал, так как война на Халхин-Голе уже к тому времени закончилась. Он был 1913 года рождения, насколько я помню. Потом он погиб в Великой Отечественной, где-то на Украине, кажется, в Черниговской области. Прислали оттуда сообщение о том, что он без вести пропал. Позже какая-то женщина, которая его хоронила, прислала моей сестре фотографии, письма, документы из его гимнастерки. К нему после войны на могилу ездили мои племянницы. Когда начался этот приграничный конфликт с японцами, многих из нашей деревни призвали, я это хорошо помню. Призывали только тех, кто уже раньше служил в армии.

А когда началась Великая Отечественная, уже забирали всех на второй-третий день. Приехал специалист военкомата, при каждом сельсовете был военно-учетный стол. Наш сельсовет был на две деревни — Шебартуй и Новосалия. И их сразу мобилизовали. Они были примерно три месяца перед войной на переподготовке, их тогда призывали.

Ощущение войны чувствовалось, хоть и телевизоров тогда не было. Радио в деревне тоже раньше не было. Появилось оно где-то в 1940 году. Был такой у нас Кульдин Давид Иннокентьевич, колхоз отправлял его на курсы радиоспециалистов. Потом закупили сухие батареи для питания радио, электричества тогда у нас не было. Нам, пацанам, интересно было наблюдать за его работой, как из приемника пищит и трещит, когда он крутит регуляторы. Телефона не было в деревне тоже. Помню где-то в 1932–1933 годах, когда в деревню пришла первая машина, мы с братом под лавку от страха прятались. Потом уже у нас в колхозе появились “полуторка” и ЗИС-5. А после начала войны их все у нас забрали. И трактора тоже. Только оставили старый колесный ХТЗ. И я работал на нем с трактористом Михаилом Мирошниковым. Этот трактор постоянно ломался, а надо было пахать, чтобы сдать зерно в фонд обороны. Приходилось допахивать на конях. Я делал три нормы (1 гектар и 33 сотки) в день. И так каждый день. Запчастей на технику не хватало.

Помню, было воскресенье, нас отпустили отдыхать, купались на речке. Увидели, что кто-то скачет на коне из сельсовета (соседней деревни). Вестовой, как мы их называли. Приехал в деревню и объявил, что началась война. Было предчувствие приближения. Особенно у тех, кто в армии уже служил. Тот же зять, когда пришел с Халхин-Гола, говорил об этом. Ведь младший командный состав постоянно призывали на переподготовку. Мы бегали утром слушать радио к нашему связисту. Конкретно, конечно же, не говорили. Но в сообщениях о международном положении звучала тревога.

Наши старожилы говорили, что война долго не продлится: от силы три-четыре месяца, и мы немца расшибем. Вышли уже тогда фильмы “Чапаев” и “Трактористы”. В это верили же тогда. Бабы наши деревенские разговаривали между собой, что перебьют мужиков наших, что останутся без мужиков. А может, Бог милует!

Также привозили газеты, собрания проводили, разъясняли. Письма приходили с фронта, вся деревня сразу была в курсе. Радио-юбка! Пошла в магазин — рассказала, что Алешка пишет, что Ванька пишет. Особо ничего не писали — что на фронте, что воюют!

В то время по-разному думали, понимали, что немец настолько сильно пер. Думали, что вот, Москву заберет немец, и нам капут. Это одни так думали, а другие — ничего! Мол, Россия длинная, справимся! В основном старики так думали. Когда под Москвой немца отбили, радость, конечно, была, настроение поднялось у народа. Те старики в нашей деревне, которые воевали с немцем еще в Первую мировую, говорили: “Так Германия, она же небольшая. Откуда у нее так силы набрал этот Гитлер. Почему так прозевали? Ведь заводы наши работали и танки выпускали. И вдруг все полетело кувырком”.

Вести с фронта нам сообщали по радио, пока нашего радиста не забрали в армию. Аккумуляторы потом сели. Почта все равно приходила. Правление колхоза выписывало газеты. Иногда проводили собрания и рассказывали обстановку. Старались донести. Был у нас секретарь партийной организации — Хохряков Сергей Никитович. Он молодым был парнем, но ему молотилкой руку оторвало. И вот он проводил лекции, приезжал рассказывать обстановку на фронте. Хорошо, что этим делом занимались. Потому что паникеры были, есть и будут, а секретарь, может, и привирал немного, но это было надо.

Конечно же, нас впечатлили очень разгром немцев под Сталинградом, Курская дуга. Во время Курской я уже в армии был, там настроение поднялось. Когда нас уже привезли в Улан-Цирик, наш полк разделили по всей дивизии. В 36-й дивизии был 24-й полк, 76-й полк и 149-й. Я был в 76-м. Командир полка выстроил весь 76-й полк. Объявил, что Курскую дугу закончили, и приказал командирам батальонов, взводов, рот рапорта об отправке на фронт не принимать. Никуда отправлять не будут, мы нужны здесь! Здесь стоит миллионная японская армия. И он (японец) в любую минуту может напасть.

А так отправляли, желающих много было, рапорта писали, и их отправляли. Я не писал — приказ есть приказ! Мать моя тем более нам наказывала, чтобы мы молчали, потому что мы сыны “врага народа”.

Брата моего старшего забрали на войну в начале 1942 года, а меня призвали в 43-м уже. Как-то мне (уже сейчас) один сказал: “Почему ты добровольцем не пошел?” Я ему и отвечаю: “Как бы я пошел, если военкомат за 110 км был от нас! Транспорта никакого не было, а председатель колхоза лошадь не даст!”. Мы были рабочей силой в колхозе (косили, пахали, боронили), и нас не отпускали. Паспортов у нас не было, и если бы я пришел в военкомат без паспорта… мне еще и 17 лет тогда не было, кому я там был нужен?

В конце 1942 года призвали тех, кто родился в 1924-м, а в марте 43-го и меня. Я один приехал в Улёты (райцентр) в военкомат. Лейтенант проверял. Никакой не было медкомиссии. Спросил меня: болеешь, жалобы какие-нибудь есть? Ответил: нет. Потом он посадил меня на попутную машину. Я в Чите ни разу не был, он наказал водителю, чтобы довез меня до Красных казарм. Водитель в Чите довез меня только до Кузнечных рядов, и мне пришлось дальше идти пешком до казарм. А там как раз в это время освобождали из тюрем и организовывали штрафные роты.

Я сдал свои документы, устроили меня где-то на полу, а утром обнаружил свой мешок весь разрезанный, без харчей, которые собрала в дорогу моя мать. Один калач остался под головой.

Там был пересыльный пункт, мы пробыли дней двадцать. Потом нас отправили в Цугольский дацан. Там был расположен 386-й запасной стрелковый полк. Сначала стали учить меня в качестве пехотинца, учили месяца два или три. Это был 1943 год.

Кормили в полку плохо, жиденько, каши там маленько, кусочек хлеба. Ну я в детстве-то наголодался, мне было не очень туго, а вот некоторые сильно страдали. Даже мой двоюродный брат (по отцу, он тоже 25-го года рождения, как и я, также в деревне жил) стал таять от голода прямо на глазах. Похудел совсем. Силы не было никакой. И их, таких много там было, определили в оздоровительную роту. Там кормили хорошо. Я в полку учился на пулеметчика, станковый пулемет «Максим».

Ботинки с обмотками. Бывало, примерзнет эта обмотка к ботинку. Тревогу сыграют (бывало, по несколько раз за ночь), ботинки надел, а обмотку выронил, раскатились эти два метра. А там уже строй выстроен. Распихаем их в карманы и потом уже заматывали. Без конца были тренировки, была у нас строевая подготовка, и физическая тоже. На турниках различные упражнения делали. Поначалу тяжело, конечно, несмотря на то что я в деревне работал, снопы возил-грузил. Но потом научился, окреп, хорошо стали получаться упражнения. Пищи мало было, и сил не хватало…

Это было, насколько помню, в июле. Как раз Курская дуга начиналась…, накормили хорошо, построили, командир полка выступил. Сказал, что мы поедем на фронт — защищать Родину. От наших казарм до железнодорожной станции Оловянная было шесть-семь километров. Ушли туда, погрузились в вагоны-теплушки. Долго ждали отправления, ужинали сухим пайком. Довезли нас до станции Дивизионная (под Улан-Удэ), там опять толкали-толкали и развернули на восток. И вместо фронта нас в Монголию привезли, в город Баян-Тумен (Чойбалсан). Там уже шла узкоколейная железная дорога, и вот нас пересадили в эти вагончики, и мы еще около ста километров ехали до места под названием Улан-Цирик.

Там стояла 36-я дивизия. Солдат в ней мало было, в роте по взводу, вот нас на пополнение определили. Учили, гоняли основательно. Там мы копали противотанковый ров вокруг дивизии. Мало пришлось, но все равно досталось. А земля там, как каучук, глина такая. Кайлом ударил — немножко отковырнул. Потом лопатой… Норма — три кубометра! Старики, которым лет по сорок было (они нам казались такими стариками), не выдерживали, а мы, молодые (17-18 лет), — тут же упал, уснул и восстановился.

Стреляли мало. В основном — изготовка, прицел, патроны экономили. Винтовки были сначала системы Мосина, а потом нам выдали СВТ. Она хорошо стреляла, но единственный недостаток у ней — если песок в затвор попадет…

Мы были на стрельбищах, мне дали три патрона, все три хорошо попали. Дали еще два, опять не промахнулся. Мишени были от нас, наверное, на расстоянии метров 200–250. Назавтра пришел лейтенант и забрал меня и еще одного, Гошу Носкова, в разведку. Служили в разведроте. Учили нас мало-мало: стрелять хорошо, наблюдать хорошо, выдержка чтоб была, чтоб не кашлял, чтобы не чихнуть во время разведки и не выдать себя.

А там же недалеко граница с Маньчжурией была, примерно в 18 километрах. Там стояла дивизия Квантунской армии против нашей. И вот они, сволочи, иногда границу нарушат, пограничники передадут, и нам сразу тревогу поднимают. И на границу.

Японцы нас постоянно провоцировали. Мы до того злые были! Нам все говорили: “Придет время — отомстите!” Особенно зимой тяжело. Холодно же! Пустыня, особенно если ветра подуют, во рту песок на зубах трещит. Снега нет, буря поднялась!

Часто они это делали. А вот когда Курская дуга закончилась, всё — они притихли и ни одного раза не нарушили. Может, потом и были одиночные переходы, а то раньше до роты, а то и до батальона (количеством) переходили, в полном боевом обмундировании. Поднимали тревогу, выматывали нас. Мы выдвигались по тревоге, окапывались, ждали и не стреляли лишний раз, чтобы не спровоцировать войну.

Вот в фильме “Приказ: огонь не открывать” абсолютно точно, много похожего. Как мы пришли, окапывались, землянки… Точнее, те события, которые до нашего еще прибытия были. Этот фильм я считаю абсолютно достоверным. И фильм “Председатель” с Михаилом Ульяновым в главной роли, про колхозы. Абсолютно точно!

В 1944 году казармы были еще не достроены. Печку растопили колотыми бревнами, спали на нарах, из постели — шинель и рюкзак. Ни одеяла, ничего!

Казарма была полная, надышат! Топили в основном травой перекати-поле. Даже кухня топила печь и варила этой травой. Каждый день взвод выделяли на это дело, снимали обмотку (с ботинка), насобираешь, скручиваешь и несешь траву. Но жарко она горит.

Вот так и ходили мы на границу, от Улан-Цирика примерно в 18 километрах. Когда нас подвозили, когда пешими шли, вечером наблюдать. Боялись, чтобы внезапно не напали. Потому что они вооруженные стояли. Их видно, там сопка! Мы заходили на возвышенность, которая была расположена в нейтральной зоне, и наблюдали в бинокль. Было слышно хорошо (это теперь у меня слух не очень). Если там машины загудели-заработали, то мы передаем. Чтобы не было так, как Германия напала, — внезапно. В разведке я пробыл месяца три или четыре.

А потом пришел к нам какой-то капитан, нас построили, и он спросил: “Кто есть шоферы?” Это был декабрь 43-го. Тогда это не сейчас, шоферов было мало. Спросил он, есть ли среди нас трактористы. Я подумал, что я же ездил в колхозе на тракторе, хоть и был не трактористом, а прицепщиком. Мне наш тракторист давал трактор, проехать за рулем. У нас тогда были колесные трактора из МТС, марки ХТЗ, НАТИ, потом появились ЧТЗ, пахали на них. Я вышел из строя, и со мной двое или трое вышли, вот так я попал в противотанковый дивизион.

Я знал, что он там стоит, этот противотанковый дивизион. Там машины стояли, пушки. Пришли туда, поселили нас, выдали аттестат. На следующий день стали проверять, кто как ездит за рулем. Поначалу плохо, но потом научился хорошо.

Ездил на ЗИС-5, еще была “полуторка” ГАЗ-АА. Поучили нас, потом поехали в Баян-Тумен. Там база была, и мы получили “cтудебекеры” и пушки новые, 76-миллиметровые. Сначала в нашем дивизионе были пушки 45-ки, еще какие-то…Такие, как стрелять начинают, голова аж ломится. А на ЗИСе дульный тормоз был, как глушитель…

Замполит у нас был, капитан, уже не помню его фамилию, такой настойчивый. Мы постоянно тренировались в буксировке прицепа (вместо пушки), чтобы с первого раза попадать задним ходом в вырытый капонир. Очень много было водителей, у которых это плохо получалось. Я этому как-то быстро научился — понял, как надо делать. Редко мимо капонира проезжал. Мы тренировались с пушками ЗИС-3 (их называли дивизионными), 45-ки были только в пехоте. Пушки изучали, конечно же, командир орудия и наводчик, а наше, водителей, дело тренироваться на машинах. Но мы тоже наблюдали, состояли в расчете и могли заменить выбывшего солдата. Нам показывали, как наводить орудие, заряжать и так далее… Небольшие, но навыки были.

Расчет орудия состоял из девяти-десяти человек — командир орудия, наводчик, заместитель командира орудия, заряжающий, подтаскивающий боеприпасы, водитель. Расчет ездил в кузове. Там же лежал боекомплект.

В начале 1945 года пришли к нам майор и лейтенант, выстроили перед ним шоферов. Расспросили нас. Проверили, как мы маневрируем на “студебекерах”, с прицепом и без. Я отъездил хорошо, наш зампотех мне сразу сказал: “Коля, ты сразу подойдешь, тебя заберу!” А это набирали на “Катюши”. Отобрали водителей, а меня в списке не оказалось. Зампотех еще удивлялся, почему меня не взяли, а я все понял: из-за того, что мои родители были из “кулаков”. Оружие-то было секретное… а я все умел делать: перетяжки, менял вкладыши. Любил технику — гайки крутить.

Командиром нашего дивизиона был подполковник Малинин, командир дивизии, насколько я помню, был полковник Чёрный. Наш дивизион даже участвовал в боях на Халхин-Голе. А 24-й полк, он точно был на Халхин-Голе, командовал им полковник Федюнинский.

Победу встретил на посту, охранял склад боеприпасов. Рядом находился штаб 36-й дивизии. Там тарелка стояла, оттуда хорошо прослушивались все новости. Москва говорила, утро было тихое, солнечное. По радио что-то объявляют. Я сначала не понял, потом вижу — из штаба выскакивает офицер и стреляет. Потом притихли, и снова Левитан объявляет — конец войны! а я стоял с автоматом ППШ, как запустил очередь! Начальник караула прилетает! Что ты на посту стреляешь?! Я ему объяснил, что победа, а они не слышали у себя в землянке. Он снял меня с поста и другого поставил. Я ему объяснил, что все вокруг стреляют. Доложил он командиру дивизиона, полковнику Малинину, хороший был мужик. Пришел, говорит: “Что же вы, Богодухов, Устав нарушаете?” — “Да садите, отвечаю, меня на гауптвахту, но за победу я выстрелю!” — “А если бы нападение на тебя, а ты все патроны израсходовал?!” Отвечаю: “Да у меня там осталось еще!”. В общем, сказал сначала мне пять суток ареста, но не посадили, тут же отменили.

Спиртным не отмечали, сходили, принесли себе каши поесть. На фронте во время боев нам выдавали, но не пил. И то, больше офицерам доставалось.

В июле 1945 года всю дивизию подняли по тревоге. Пошли мы как будто на учения. И вот подошли мы к самому Хингану, на границу, вечером объявили нам построение. Командир дивизиона объявил, что началась война с Японией. Выступаем в час ночи. Вперед, конечно, пошли пехотинцы-разведчики. Они ликвидировали заставы. И мы преодолевали Хинган. Он очень крутой, особенно с нашей стороны. Саперы делали проходы в скалах.

…Разница — как небо и земля, так можно сказать. “Студебекер” — это машина против ЗИС-5. ЗИС — неплохая машина, простая, доступная, но кабина деревянная. Рассохлась — скрипит дверка: открывается, закрывается. Тормоза, главное, механические. Если нагрузил побольше — рессоры выгнулись, тяги затормозили, идет на тормозах. Останавливаешься и удлиняешь тяги. Как разгрузился, рессоры выгнулись, задний мост вздыбился — тормоза не держат. Надо опять регулировать… И в редукторе хвостового подшипника не было смазки. № 310, я до сих пор его помню. Туда смазка не поступала. Надо было его снять, солидолом набить. И этого хватало на 600–700 километров. Потом надо было снова набивать, все время. В запасе машины были один-два этих подшипника. Примитивный и выносливый, Захаром его называли.

С ЗИСа я пересел на “cтудебекер”, сразу на шестерку (US6), все шесть колес у него ведущие были, с пониженной передачей, и лебедка еще. На нем я поднимался на Хинган. На моей машине стояла лебедка, пользовался я ей редко, и то, чтобы кого-нибудь застрявшего вытащить. Я пониженную передачу включаю (как говорили: “Включай Америку!”), не первую, а вторую передачу, и он ползет. Он лезет и лезет! Так я еще пушку тянул и ЗИС-5 еще тянул. Конечно же, с подстраховкой солдатами и вытягивал. А ЗИСы тащила пехота, связывали две обмотки, цепляли за крюк или за борт и тянули. Всего два ведущих колеса, да еще двигатель закипит пока заедет.

И на “виллисе” я много ездил. Прелесть — машина. Тормоза гидравлические спереди и сзади. У наших 6-вольтовое оборудование, а у “виллиса” линзы, светит черт-те куда!

На “додже” я ездил. Прекрасная машина, все колеса ведущие, пониженная передача, тормоза отличные. Только им у нас таскали пушку 45-ку, он и ЗИС-3 потянет, только тяжеловата она была для него. “Виллис” тоже тягач был, но на нем в основном начальство ездило, как на легковых. Вот эти четыре марки у нас были — грузовые.

А легковые были — “студебекер” легковой, “форд” легковой. Я почему знаю, потому что из штаба Забайкальского военного округа демобилизовывался, тогда он фронтом назывался. Я ездил тогда на “виллисе” и на ЗИС-101. На ЗИСе ни на одном перекрестке в Чите невозможно было развернуться — такой радиус поворота! Немецкие у нас в штабе были автомобили — “опель-капитан”, “опель-адмирал”, грузовых немецких у нас тут не было. Были и японские — с правым рулем. Я первый раз за его руль сел, ну так неудобно!

Был у нас и “форд-6” (Ford 2G8Т), это тот же ГАЗ-51. Или вот даже наша “Победа”, на которой я ездил после войны, возил управляющего угольным трестом. На ней полетел блок шестерен в коробке передач. Нигде не могли найти. И нашли мы этот блок шестерен в автороте (в Чите). Зампотех определил, что это шестерни от “опель-капитана”. Установили, все подошло, и ездило долго, без проблем.

Считаю, что я нормальным водителем был. Аварий никогда не делал, нарушений тоже не было. Я как в 43-м за руль сел, так и сейчас до сих пор езжу. У меня “жигули”, к дочери ездим в частный дом, помогаем, к внуку на дачу, в баню.

…У меня был автомат ППШ, винтовки были в основном у солдат, но водителям винтовка — длинная, неудобно! а в основном в расчете все были с автоматами ППШ или ППД. Магазин был барабанный. Чем он был неудобен, тем что спину колотил, когда его тащишь, часто его отсоединял и носил автомат без магазина. Потом рожковые магазины пошли, те удобные, но зато мало патронов в них. Проблем с взаимозаменяемостью барабанных магазинов у ППШ не было, любой подходил. Барабаны заряжали вручную.

Также в кабине у меня лежали небольшой японский карабин (он, по-моему, назывался кавалерийским) и патроны к нему в лентах, по 25–30 штук в каждой. Был еще пистолет японский, не помню, какой марки. Был наган, маленькие патрончики.

После войны вышел приказ Верховного — все оружие сдать! Все сдали, и я подумал: “Не дай бог, найдут у меня!”.

…Вот был у нас сержант Бурков — командир орудия. Он был после госпиталя. Я считаю, было правильным решение Верховного командования армией: солдат из госпиталей в приграничных с Китаем городах — Иркутск, Улан-Удэ, Чита — после выздоровления отправлять не на Запад, а сюда. Это очень важно, потому что он был обстрелянный, не то что новобранцы.

Я, водитель, там тоже рядом был. Потому что помогать надо было. Машины отгоняли, в зависимости местности старались укрыть за дерево или кусты, метрах в 200–300. Так же и пушку урывали. Тем более что “студебекер” хорошо заметен. Японцы тоже старались попасть в машину, там быстрее убьют, поэтому рядом с машиной во время боя не находились. В нашу машину не попадало, но попадали в другие, и те взрывались вместе со снарядами. Хороший водитель тем и хорош, что, когда поступает команда от командира орудия или взвода быстро подать тягач к орудию, зацепить и отбуксировать, подлетает, подпячивает, а перед этим быстро бежит до машины. Я бегал быстро, быстро подгонял, за это меня уважали!

Сначала, когда мы занимали огневую позицию, окапывали орудие. Стараются закопать как можно глубже, если время есть. А если времени нет, то как было, когда мы заняли Мукден и в три часа дня объявили тревогу для переброски в Порт-Артур. Там была японская танковая армия или дивизия (большое скопление). Они не подпускали наших солдат и наши корабли. Наш замполит, подполковник Селиванов, сказал, что японцы поджидали американцев, чтобы американцы заняли Порт-Артур, а не наши войска. Мы ехали в Порт-Артур ночью. Пока не рассвело, заняли оборону. Кроме нашего там было два или три противотанковых дивизиона. Наш дивизион оказался посередине, мы развернули орудия и стали по ним хлестать и прижали японцев к морю. А утром японцы начали прорыв. Наши дивизионы расстреляли пять танков: быстро развернули наши орудия, первым же снарядом попали, его аж развернуло. И соседние стреляли. Короче пять штук сбили, отчитались — три сбили мы, два или три — соседние. Сбили пять, а отчитались за шесть. Как на охоте: “Утка летела, трое стреляли, каждый сбил”.

Очень важно было то, что у нас много было обстрелянных солдат, в том же Цугольском дацане. И было правильное решение, что наш полк вернули после окончания Курской дуги. Я потом читал мемуары Жукова, у него было такое мнение, что если немцы закончат Курскую дугу победой, то японцы откроют второй фронт. Поэтому наш полк отправили в Монголию на пополнение.

…Да, отличие было в том, что мы относились к артиллерии, а батальон — это обычно пехота. В полку три батальона, в каждом батальоне три роты, в каждой роте три взвода, в каждом взводе три отделения. А дивизион — это артиллерийское формирование. Мы так и именовались — 67-й отдельный истребительный противотанковый дивизион. Была у нас еще рота вспомогательная, взвод вспомогательный, которые нас боеприпасами снабжали, хозвзвод, можно сказать. У командира батареи был замполит, и у командира дивизиона тоже был замполит. Они с нами работали, беседовали.

…Снаряды были бронебойные, осколочно-фугасные и шрапнель. Мы отбивали танковые атаки и атаки пехоты. Поэтому нам автомат и нужен был, против наступающей позади танков пехоты.

Если местность позволяла, то растягивали орудия, чтобы не пропустить врага. Иногда оборону растягивали на весь участок. Учитывали местность, наступающие силы. Разведка работала, и на основе ее донесений принималось решение о расположении орудий. Когда нас японцы атаковали у Порт-Артура, расстояние между орудиями было примерно 150–200 метров.

В Порт-Артур мы приехали, отбили атаку, и уже на третий день японцы больше не оказывали сопротивления. Еще прошло дней 10–12, и японцы осеклись, на том и война закончилась.

…В госпитале я не лежал, потому что у меня было легкое ранение. Мина противопехотная, ее слышно: куда она летит — перелет или недолет. И одна из них прилетела в пяти метрах от меня, я успел только лицо руками закрыть. Глаза спас, а осколки попали в ладони и пальцы стянуло. Часть осколков сидело так, что пальцы работали. А один осколок беспокоил, когда за рулем долго ездил и когда на веслах грести приходилось, побаливал. Потом уже, когда я проходил медкомиссию в автобазе, попросил хирурга его вырезать. Тот посмотрел снимки и отговорил меня удалять, потому что палец может стянуть. А он мне мешал и уже вылезал из руки. Я взял и выковырял его иголкой — и стянуло палец. Правильно хирург сказал!

Монголы-цирики (по-монгольски “цирик” — солдат, воин. — Ред.) сильно ненавидели японцев. Японцы же допекали не только нас своими провокациями, но и монголов тоже. Я ехал по Хингану на “студебекере”, а монголы на двугорбых верблюдах, минометный полк. Один верблюд вез два ствола, а второй — две плиты от миномета. Верблюды легко преодолевали Хинган.

…Писали письма домой. А что писали? Жив-здоров! Еще до войны примерно три месяца не писал и не получал письма, пока переходил из разведки в артиллерию, ждал пока все устаканится. Потом написал, в ответ мне пришло сразу пять-шесть писем. Оказывается меня похоронили! Пока мы ходили в разведку, возвращались уже в другую роту, на письмо моей матери какой-то дурачок ответил, что я умер. Может, перепутал с кем-то… и меня похоронили. Потом уже, когда я устроился, им написал в 1943 году.

…Перед переходом границы постоянно учились. А потом построили перед самой границей и зачитали приказ Верховного. В час ночи 9 августа. Артиллерийской подготовки не было. Граница была по ту сторону Хингана. Там стояли погранзаставы. Японцы плохо охраняли. Когда мы уже подъехали, там горели казармы и склады. Мы за пехотой шли. Стояли деревянные чучела с винтовкой. Сразу мы стали форсировать Хинган.

В пустыне, когда шли, с водой плохо было. Мне было полегче — я был за рулем, а вот пехоте досталось. Была невыносимая жара, особенно тяжело было тем, кто по Гоби шел. Ветераны рассказывали, что собирали во фляги утреннюю росу. Воду подвозили, но не всегда: то отстал, то сломался (водовоз). Цистерны с водой были на ЗИС-5. То у него хвостовик 310-й полетел, то еще чего. Давали нам сухой паек и селедку. Сначала возмущались, потом ничего — надо съесть селедки и перетерпеть.

Проблем с топливом не было, мы были с полностью заправленными баками — 150 литров и еще три канистры с собой (по 20 литров каждая). Подвозил топливо бензовоз на базе ЗИС-5. Под самым Хинганом были запасные полевые склады.

Хинган преодолевали с помощью тягачей — Т-34 без башни. Они стояли и дежурили. Наши саперы там взрывали скалы, делали проходы.

Японское сопротивление на переходе было небольшим. Сопротивляться они уже стали позже, когда мы Хинган уже перешли.

Видел, как пролетали над нами японские самолеты, но они нас не бомбили. Их вроде быстро подавили. Наши истребители над нами барражировали, охраняли. Наши бомбардировщики видел, как пролетали. Мой брат рассказывал, что их японцы бомбили, он воевал на Дальневосточном направлении.

Когда мы уже заняли Мукден, я посмотрел: как много было оружия и боеприпасов на японских военных складах, которое они могли применить против нас. О-о! Длиной километра три, наверное! Потом, когда их захватили, наши солдаты их охраняли.

…Наша армия была многонациональной. Русских было большинство, конечно же. Были буряты, татары, киргизы, армяне, украинцы. Киргиз у нас один был, Айтмат, по-моему. Бурят в нашем расчете был — Жемьян, из Агинского. Я встретился с ним в санатории Ямаровка, на источнике. Я на него смотрю, вспоминаю, кто он. Он на меня смотрит. Ну, буряты же для нас все на одно лицо, как и мы для них.У нас носы длинные, как у уток. На второй день я его спросил, где он служил и воевал. Так и узнали друг друга. Это был 1958 или 1959 год. Он уже в то время жил в Улан-Удэ, окончил там академию, был профессором.

…Прифронтовых приграничных поселков по эту сторону Хингана не было. Были только заставы. А вот уже по ту сторону Хингана были поселения китайцев и баргуты (монголоязычный народ. — Ред.). Они нас встречали и кричали нам: “Капитан, шаньго!” (“Заходи в гости!”).

Когда перешли границу, встретились нам баргуты. Я посмотрел, какие же они бедные были! Они держали большие стада скота для японцев. Японцы приезжали к ним забирать мясо, а им оставляли кишки. Раздетые, девчонки большие шкурами прикрыты. Попросили старшину, чтобы отдать им свое нижнее белье — кальсоны, рубахи. Они были рады одежде. Наши пищевики (повара) давали им расписки за взятый скот для приготовления обеда армии.

Сначала мы были в пригороде Мукдена — утром, чуть свет, китаец на палке (типа коромысла) несет и кричит, непонятно что. Наш переводчик, лейтенант Владимир Галушко (он владел китайским, японским и английским языками), нам переводил, что китаец кричал про то, что он несет на продажу — огурцы, помидоры, дыни. Я первый раз там попробовал дыни, арбузы. У нас же в деревне были только морковь, брюква. Яблок вообще не видел. Блинами фаршированными угощали, приготовленными на больших сковородах. От денег за еду они отказывались. С белоэмигрантами я не встречался. Мы были все время в гарнизоне, нас почти не выпускали.

…Я в кабине все время спал. А солдаты ставили себе палатку. Спать, конечно, хотелось, при любой возможности отворачивал с дороги вздремнуть.

…Дедовщины у нас не было, мы понятия такого не имели. Были иногда стычки, ссоры, но очень редко. Командиры орудия, отделения, взвода были среди нас, тут же пресекали. Работу выполняли каждый свою одинаково. Во время боя обращались только официально, по Уставу: “Товарищ сержант!” Отношения между солдатами зависят всегда от командира.

Со штабными работниками мы, рядовые, мало общались. Замполит у нас был в дивизионе подполковник Селиванов, хороший мужик. И, знаете, перед боем я даже видел, как он крестился (замполит!). Правду говорят, что перед боем атеистов нет. Я ему задавал вопрос про статью Сталина “Головокружение от успехов”, не понимая, какие успехи у нас в стране были, если народу нечего было есть и надевать. Он подумал и ответил мне: “Знаешь, Коля! Не задавай этих вопросов. Я могу тебе ответить, но лучше никому не задавай”. И я больше не задавал (потом, уже после войны, когда был в компартии, задавал на партийных собраниях).

Моя мама была верующая, молилась, всегда стояли иконы. Когда в армию уходил, она меня перекрестила. Тетка моя с соседней деревни тоже говорила, что молилась. Во время боя, конечно, обращался про себя: “Господи, пронеси!”.

…Боевая моя награда — это медаль «За боевые заслуги».

…Артистов не было. Мы иногда собирались и пели песни. После войны еще в Монголии у нас в дивизионе сделали футбольное поле. Как-то концерт у нас был, к нам приезжали два “студебекера” из Читы, ансамбль. Пели-плясали, мы шли к ним с раскладушками, кто как. Своей самодеятельности тогда у нас не было. Не до нее было, готовились к войне. А тут уже, в автороте когда был, привезешь генерала на концерт в Доме офицеров, в парк, попросишься — он проведет. Где-нибудь на галерке постоишь — посмотришь.

У меня такой был случай. Я еще в Песчанке служил (пригород Читы), написал письмо домой в деревню узнать, где находится девушка Шура Краковцева, с которой я дома дружил. Сестра моя мне ответила, что ее мобилизовали и она охраняла госбанк. А я с начфином дивизиона ездил в госбанк за зарплатой на “додже”. Уже водительское удостоверение получил, по городу ездил. Попросил, дали мне увольнительную. Сапоги один дал, брюки. Начистил все и поехал. Приезжаю к госбанку, он был тогда по ул. Анохина. Спросил ее (Шуру) у женщины с пистолетом на кобуре, оказалось, что они были подруги. Про меня она знала, так как Шура ей рассказывала. Шура в это время стояла на посту, нужно было подождать часа полтора-два, чтобы ее подменили. Я пошел в магазин за конфетами, для цветов еще не сезон тогда был. Попросить думал продавщицу гастронома шоколад мне продать, на свидание. А напротив там была комендатура Читинского гарнизона. И меня забрали, придрались к пуговке. Увольнительную показал, все по форме, кроме сапог, а не обмоток. Что же я на свидание в обмотках поеду? Забирает у меня красноармейскую книжку, увольнительную. Кладет на стол и ставит условие, что отпустит, когда я вымою два кабинета. Объяснял я ему, что у меня свидание. Бесполезно! Вымыл кабинеты, уделал сапоги, измазался, опоздал, психанул и уехал. А она потом, я узнал от сестры, вышла замуж, тогда ждала меня, но не знала, что я полы мыл и ушел.

…Мой генерал предлагал мне остаться в армии, обещал отправить учиться в артиллерийское училище. Потом я узнал, что тем, кто хорошо служил, хоть я и был уже ефрейтор, могли присвоить звание сержанта и задержать в армии. А рядовых демобилизовывали. Я предложил напарнику Васе пойти в самоволку, чтобы не присвоили нам звание. После этого случая с комендантом я не захотел служить дальше. Сходили мы в самоволку, мне писарь потом сказал, что нас вычеркнули из списка на присвоение, так я и остался ефрейтором.

В Порт-Артуре мы были, когда Левитан объявил об окончании войны. Мир во всем мире! Мы давай салютовать, там уже не на посту. Радость большая — живой остался.

…Р.Я. Малиновского встречал, уже после войны, когда в штабе служил, осенью 1947 года. Проводились штабные армейские учения Забайкальского, Дальневосточного, Приморского округов. Отсюда наши машины погрузили на платформы в Уссурийск, а офицеры ехали в вагонах. В поле там проводили совещание, потом поставили обеденные походные столы. Все ели, Малиновский, как руководитель, распорядился накормить всех шоферов, водочки правда не налили. Малиновский там выступал перед офицерами и поздравлял с окончанием учений. Он сидел от меня примерно в 5–10 метрах. Понравился мне, спокойный такой».

После армии Николай Леонтьевич Богодухов работал в разных должностях на Черновской автобазе в Чите, через 20 лет ее возглавил. Затем 16 лет до выхода на пенсию работал в пожарной части № 7 в Черновском районе Читы.

Выступая в мае 2015 года перед воспитанниками детского дома № 1, Николай Леонтьевич прочитал письмо, которое написал заранее: «Люби свою Родину, дорогой юный друг! Защищай ее, изучай ее историю. Наше поколение уходит, но мы верим и надеемся, что ты не предашь свою страну, мужественно будешь защищать ее рубежи. Знай, сейчас идет большая пропаганда, что Победу одержал не русский солдат, поливают грязью Россию. Не верь этому, мой друг! Наша Победа достигнута только нами, нашими трудом, кровью, жизнями. Береги Победу, внучок! C уважением, дедушка Николай».