Безчастный Владимир Федорович

Родился 20 марта 1925 года в Краснодаре. Русский. Окончил четыре класса школы. Официальную трудовую деятельность начал в 1941 году на электростанции. Член ВЛКСМ.

В 1942 году был призван в ряды Красной армии Краснодарским горвоенкоматом Краснодарского края.

В составе 313-й стрелковой дивизии участвовал в освобождении Краснодара, под Харьковом был ранен. Впоследствии был зачислен в состав 300-го гвардейского воздушно-десантного полка 99-й гвардейской воздушно-десантной дивизии (служил сначала в комендантском взводе, потом — в автоматной роте), участвовал в боях на Карельском и 3-м Украинском фронтах. Награжден медалью «За отвагу».

Ветеран вспоминал:

«Свой рассказ я начну, пожалуй, с того, что мой отец, Фёдор Епифанович Безчастный, родился в 1885 году в посаде Воронок Стародубского уезда Черниговской губернии. Но, насколько мне известно, у себя на родине он не поладил с полицейскими. Что там у него с ними произошло, я не знаю. Могу только сказать, что все местные его считали большим силачом. Бывало, нагрузят подводу сеном, а он ее за одно колесо берет и переворачивает. Раньше у меня, как и у отца, были такие же здоровые мускулы.

После того как у отца со стражами порядка что-то не сошлось, он в 1910 году сбежал оттуда сюда, на Кубань, в город Екатеринодар. Здесь он сразу поступил работать матросом в Доно-Кубанское речное пароходство. Наша семья проживала около Краснодарской электростанции. Сейчас на ее месте располагается контора нынешнего “Краснодарэнерго”. Раньше в данном районе проходило две переправы, одна около водоприемника, а другая рядом с домом кирпично-черепичного завода. В этом доме, относящемся к пароходству, в котором трудился мой отец, я и появился на свет в марте 1925 года.

Кстати, отец у меня являлся еще и участником Гражданской войны. В Отечественную войну он уже не воевал. Ведь в 1941 году он считался старым, ему было под 60. Некоторое время назад, когда наш местный деятель Самойленко решил убрать Всесвятское кладбище, Культура запротестовала по поводу этого решения. И опубликовала в “Советской Кубани” объявление: “Если кто-то здесь похоронен, то просим предоставить документы”. А у меня имелась старая газета с упоминанием имени отца, где как раз все было написано. А история там получилась следующая. Когда во время Гражданской войны бросили десант на Гривенское, наши организовали против этого десанта свой десант. Так вот, этот десант грузили на затоне, где как раз на пароходе работал в это время отец. Он вместе с ними погрузился и тоже отправился на его уничтожение. И когда я принес эту газету, они почитали и взяли ее у меня. После они ознакомились с текстом и мне сказали: “Слушай, очень здорово помогла твоя газета”. И теперь на могилке моего отца написано: “Безчастный Фёдор Епифанович, рождения — 1885 года, умер — в 1959 году, в 1920 году — участник десанта Фурманова”.

Когда в 1939 году Украину освобождали и отводили границу от Ленинграда до линии Маннергейма, у нас строились два водохранилища. Между прочим, я к этому имел тоже кое-какое отношение, поскольку, проучившись в школе всего четыре года, бросил учебу и стал береговым боцманом. Работа моя заключалась в том, что я в любой день и в любую ночь принимал пароходы. Помнится, у нас там мост железнодорожный проходил. Так вот, если он поднимался, то пароходы не шли. Поэтому все пассажирские суда останавливались около меня. Мы их всех в свой дом пускали. Никогда ничего не закрывали. Никогда! Но о том, чтобы у нас что-нибудь пропало, скажем, молоко, масло или картошка, не могло идти и речи. Люди встречались добросовестные.

Потом, когда начали строить у нас это самое водохранилище, стали призывать в армию ребят 1922 года рождения. И получилось так, что почти всех рулевых забрали в армию с пароходов. А я за рулем мог стоять, потому что, когда мне еще было 14-15 лет, капитаны всех этих пароходов, особенно буксирных, хорошо знали меня. Бывало, едут мимо меня суда, на которых буксирные эти аппараты стоят, и оттуда кричат: “Береговой боцман! Поехали с нами. У нас за рулем некому стоять”. И мне приходилось в возрасте 14-15 лет становиться за руль и возить баржи на буксире с грузом для строительства водохранилища.

А потом, в 1941 году, когда мне исполнилось 16 лет, я поступил на работу на Краснодарскую электростанцию, в стройцех. Работа наша состояла в том, что мы ездили в Усть-Лабу на кирпичный завод, откуда возили кирпичи до Кубани, грузили на баржу и отправляли на электростанцию, тем самым давая городу больше электроэнергии.

В июне 1941 года, когда нам привезли кирпич и мы стали разгружать баржу, нам вдруг объявили: “Сейчас принесут обед и начнется митинг!” Ну, мы пришли на митинг. И там вдруг нам сообщают о том, что 22 июня 1941 года ровно в 4 часа началась война. Но мы, несмотря на это, продолжали строить электростанцию. Я возил песок через Кубань на лодке, тут же рядом располагались нефтезавод, завод Седина. Но потом немец начал в 1942 году близко к нам подходить, и нас переселили в Ставропольское-70.

В 1942 году меня призвали в ряды Красной армии. Сначала нас, всех новобранцев, собрали в здании военкомата, расположенном на улице Шаумяна. Оттуда нас направили на дополнительные сборы в здание адыгейской больницы, где уже потом располагался райком партии. Через какое-то время весь наш состав оказался в Даманской школе. Когда мы туда прибыли, она уже была с выбитыми стеклами. Дело в том, что в то время шли такие призывы: “Уничтожать все, чтобы не досталось немцам!” Вот наши и портили намеренно все имущество перед отступлением. Потом нас перевели в Пашковку на площадь, где в находящейся неподалеку школе мы принимали присягу. Там же нам выдали винтовки без ремня и отправили в район Кочеты.

По пути сделали остановку, где нас впервые стали обмундировывать. Кому-то выдали гимнастерку, кому-то брюки, кому-то ботинки, кому-то пилотку. Мне же не досталось ничего. Когда дошли до Кочеты, оказалось, что там уже находятся немцы. Там в то время шел бой наших с ними. Так как мы не считались обученными солдатами, нас в бой не пустили. Пробыв в этом месте день или два, мы стали эвакуироваться и пошли дальше пешим ходом. А ведь был август, на улице стояла жара. Постепенно мы дошли до хутора Ленина. Затем мы воочию наблюдали, как горел наш нефтеперегонный завод. А я ведь вместе с отцом во времена своего детства часто ездил в этих места на пароходе и их хорошо знал. Уже когда в этом районе мы стали форсировать реку, мы услышали: “Немецкие танки подошли к Кубани!” Что в таком случае нам оставалось предпринимать? А ведь мы были совсем плохо вооруженными: у нас имелись винтовочки, к которым давали всего лишь по пять патронов. Но линия фронта постепенно стала прорываться. Уже потом я узнал, что мы находились на знаменитой Пашковской переправе.

Постояв какое-то время в горах, мы вскоре вернулись на старое место и освободили Краснодар. Краснодар без боя почти сдали и так же, почти без боя, взяли. Этому, впрочем, есть очень простое объяснение. Ведь Краснодар — это мешок. Из него отходить некуда. Остается что? Только сдавать. Так вот, перед отступлением мы сами все взрывали в городе: и нефтеперегонный завод, и мост через реку Кубань, и электростанцию. Бывает, сейчас некоторые официальные лица говорят о том, что, мол, город разрушили немцы. Так я на это так отвечу: брешут! Мы сами взрывали в городе предприятия. Помнится, когда после призыва в армию нас привезли в Таманскую и разместили в школе, нам сказали: “Знаете что? Чтоб не оставлять немцу ничего, все уничтожайте. Окна, коробки, рамы, все бейте и вышибайте!” Мы это, собственно говоря, и делали.

Знаете, на войне происходит много всякого неожиданного, но, как ни странно, ко всему быстро привыкаешь. Помнится, когда перед освобождением Краснодара нам, пацанам, выдали винтовки, я и оружия в руках перед этим не держал. А нас, почти не обучив этому делу, отправляли воевать. Уже когда я после полковой школы и так далее попал на Карельский фронт, к нам прислали пополнение ребят 1927 года рождения. Так мы их в бой тогда не пустили. Мы их отправили воевать только на 3-м Украинском фронте. Почему? Дело в том, что, когда они к нам попали, они были совершенно не обучены военному делу. Я же, когда попал на фронт, был совсем неграмотным: и в военном, и в других отношениях. Я ведь только четыре класса школы окончил! Но, как ни странно, ничего не боялся.

После освобождения Краснодара я даже побывал у себя дома, где надел отцовские туфли. Но их мне хватило лишь только на то, чтобы дойти до речки, потому что оборвалась у них подошва. На фронте наше положение было таким, что мы все время босыми ходили. А ведь наступил февраль, пошли дождь и снег. Так, собственно говоря, начинался мой путь в составе 353-й стрелковой дивизии. Я тогда еще имел звание рядового. У меня сохранилась красноармейская книжка, в которой название этой части указывается. Между прочим, формирование нашей дивизии проходило здесь, на Кубани.

Потом нам стало известно о взятии нашими Ростова. Дело в том, что пока мы шли, нам по пути повстречался офицер, который рассказал, как по кукурузе они убегали из города. Затем, выкинув противогазы, из их сумок мы сделав себе самодельные портянки (обмотали ими ноги) и стали переправляться через водохранилище на хутор Красный. Сам мост через водохранилище оказался взорван, кругом торчали железные балки. Пока шли по пояс в воде, командир батальона заявил: “Я приказ вышестоящего командования выполню любой ценой!” Нам следовало взять населенный пункт, который располагался впереди. Там стояли немцы, которые только-только ушли. Едва мы преодолели это водное пространство и остановились в кустах, послали на всякий случай вперед разведку. Разведка выдвинулась вперед и, рассмотрев все и проверив, решила, что немцев в данной местности нет. И как только мы пошли вперед, немцы, увидев с правой стороны (они там стояли), куда мы направляемся, пошли нам навстречу и ударили по нашему подразделению. Нас спасло то, что рядом находились окопы, хотя и наполненные водой. Спрятавшись в них, мы впоследствии начали отходить. В это время я обнаружил пропажу своего солдата-напарника, с которым мы фактически все время находились. Стали спрашивать: “Хлопцы, а где же этот парень?” “Да мы были вместе”, — сказал я. Потом я полез за ним и притащил его уже раненого. Ночью мы снова зашли на этот хутор, дрались там с немцами, а к утру его взяли.

Потом мы дошли до железной дороги, линия которой протянулась от Новороссийска через Крымскую и дальше, на Суславинскую, мимо Егорок. Надо сказать, по Кубани проходили сплошные железные дороги. А у нас на фронте существовало в то время такое правило: как в какой-нибудь населенный пункт заходили, так сразу набирали себе пополнение. И как только мы зашли на хутор, располагавшийся недалеко от железнодорожной линии и около речушки какой-то, взяли одного парня. Семья была у парня знатная. Отец его был каким-то генералом, а мать завучем или директором школы. В прошлом все местное начальство в его доме собиралось и пировало. Так вот, парень этот, когда мы его в часть к себе взяли, попросил, чтобы его, пока мы на хуторе стоим, отпустили ненадолго по каким-то важным для него делам. И тут вдруг, когда поступил приказ двигаться дальше и нас всех начали по тревоге строить, его не оказалось на месте. Тогда послали искать его одного нашего солдата, но тот его нигде не обнаружил. На его поиски отправился командир роты. Смотрим: ведет его и тащит все его барахло. Этого солдата арестовали и куда-то увели. Уже потом, когда мы остановились в Елизаветинке в лесу, нас всех построили и зачитали приказ о расстреле этого солдата как дезертира. Так как я числился командиром отделения, хотя еще не имел звания, мне приказали: “Командир отделения Безчастный, выводи своих солдат на расстрел дезертира!” Я, конечно, не стал этого делать. Сказал: “Может, отпустить его? Он же не самовольно ушел. Как его можно расстреливать только за это?” Между прочим, во взводе никто тоже не стал этого парня расстреливать. В итоге вышло так, что солдат, я его фамилию, к сожалению, сейчас уже забыл, сам вырыл для себя яму, а этот сопляк командир роты его застрелил и в эту яму толканул.

Затем нас из Елизаветинки переправили через реку Кубань на формировку. Надо сказать, перед этим со мной получилась интересная штука. Дело в том, что мой напарник, с которым мы долгое время вместе находились и которого я раненым сам на руках вытащил, сообщил мне на родину, будто я на руках у него раненым умер. Но родителей на месте в то время не оказалось, эта информация так и не дошла до них. Мы добрались до станицы Ивановской, где стали формироваться. Нас тут, конечно, обмундировали как следует. Ведь до этого мы воевали кто в чем. Ходили и в немецком обмундировании, и в своей домашней одежде, как придется. 1 мая 1943 года мы встречали на перекрестке дорог, ведущих, в частности, до Краснодара, Новороссийска и еще какого-то города. Впоследствии нас привезли в село Рогалик Ставропольского края, где проживали в ту пору немцы Поволжья. Там я окончил за несколько месяцев полковую школу и, получив звание сержанта, снова попал на фронт. Находясь между Харьковом и Змеевом, мы готовились к наступлению.

А 26 августа 1943 года я получил ранение в ногу. Получилось это так. Когда, наступая на один населенный пункт, мы перебегали через дорогу, нас перед этим о чем-то предупредили, но мы этого так и не поняли. Оказалось, нам сообщили о том, что за хатой, куда предполагается наступать, стоит немецкий пулемет. Не обратив на него никакого внимания, мы пошли вперед и наскочили на его огонь. Мне сразу же “дало” в ногу. Появилось такое ощущение, как будто ноги совсем лишился, и я упал. Меня подобрали наши. Но потом, когда изменилась обстановка и наши вынуждены были отойти, они меня оставили лежать раненым. А дело в том, что незадолго до этого мне выдали полотнище, на котором было нарисовано, как и где проходит наш передний край. Все это лежало в моем вещмешке. Это “богатство”, естественно, мне нужно было как-то сохранить. А куда мне со всем этим деваться раненому? Я начал лазить по подвалам, куда меня солдаты, которые там запрятались, не стали пускать. “Да вы что?!” — возмутился я и в итоге добился того, чтобы меня туда пустили. Ребята же, не пускавшие меня, потом разбежались. Они, вероятно, испугались, что немцы их расстреляют.

Потом наши меня все же хватились: приехали на подводе и стали кричать. Но в это время немцы очухались, и они вынуждены были снова уйти. Когда наступила ночь, я выбрался из подвала и отправился в сад. Идя по садовой дорожке, я вдруг услышал, как заговорил немец: “Русь, русь, русь!” Видимо, меня заметили. Я спрятался под стог сена, который рядом стоял. Немцы походили, походили вокруг него и ушли дальше. Тогда я полез дальше, добрался до какого-то окопа, в который упал и потерял сознание. Вся ягодица от царапин была у меня в крови. Очнулся я утром, когда солнце стало уже припекать, услышав уже команды наших: “Короткими перебежками, вперед!” Но я к тому времени настолько обессилел, что не мог даже вылезти из окопа: только подыму голову, как сразу теряю сознание. Но меня все же наши ребята заметили и притащили к себе. Спрашивают: “А где командир роты?” Говорю: “Ищите его, где он есть...” А дело в том, что, когда во время того самого боя он впереди меня со своим ординарцем перебегал, то был ранен. И он, что мне особенно запомнилось тогда, почему-то сказал: “Собаке — собачья смерть”. И потом вдруг он побежал еще дальше. Я зарядил на 72 патрона, как обычно, свой автомат ППШ, и направил в его сторону. Думаю: “Я ж, гад, за то, что ты убежал, тебя сейчас сдам!” Но тут получилась такая вещь. Когда я падал, в затвор моего автомата попал песок, и он не сработал. Поэтому своего командира роты я так и не смог от бегства остановить.

После меня куда-то дальше перетащили. А в это время, надо сказать, вышел специальный приказ Сталина о том, чтобы санитары подбирали раненых людей только со своей части. Так вот, когда к нам подъехала какая-то машина, подобравшие меня солдаты стали с шофером скандалить из-за меня. В итоге меня все-таки забрали. Помню, подошел ко мне какой-то грузин и стал спрашивать: “Слушай, ты, говорят, кавказский человек?” Говорю: “Ну я ж с Краснодара!” — “Это — Кавказ!” — “В общем, — сказал он мне, — говори ту часть, которую я тебе скажу. Иначе тебе и перевязки делать не будут. Потому что такой приказ поступил: забирать раненых с поля боя только со своей части...” Я все сделал, как надо, меня перевязали и повезли дальше. Вы, наверное, смотрели фильм “Офицеры”. Там есть эпизод с погрузкой наших раненых в вагоны. Нечто похожее со мной тогда и происходило. Эшелоном нас повезли в тыл. Проезжали, в частности, через Ростов. И в итоге выгрузили в Камышине. Там нас посадили на пароход и отвезли в город Богородск Горьковской области, где я проходил свое лечение. В госпитале мне рассекали рану. Оказалось, что первая пуля прошла, вторую же пулю пришлось вытаскивать. Рана долго не заживала и продолжала гноиться. Моя лечащая врач или заболела, или куда-то подевалась, а вместо нее стала другая. Мне сделали операцию и вырезали (!) еще одну пулю. Но, видимо, пока оперировали, задели нерв. Меня после этого как подбросило! Все навалились на меня. Но прошло всего лишь 19 дней после этого, как меня признали годным к строевой службе.

Когда, выписавшись из госпиталя, я оказался в Горьком, нас там стали заедать клопы. У нас же ничего, кроме нар и шинелешки, не было. Об этом мы пожаловались своему начальству, и нас перевели в Марьину рощу. Но там жизнь пошла еще “лучше”: там на нарах ветки лежали. Все это продолжалось, впрочем, недолго, так как вскоре я попал в 10-й гвардейский запасной стрелковый полк. Туда прибывали из других частей представители, которых мы звали покупателями, и набирали себе пополнение. Мне опять не повезло, на этот раз из-за образования. Ведь обычно в войсковые части старались набирать грамотных солдат. Поэтому, когда “купцы” появлялись, они спрашивали: “Какое у тебя образование?” Я всегда отвечал: “Четыре класса!” И из-за этого все время оставался на месте. Вот и получалось, что всех солдат разбирали по частям, а я как был в запасном полку, так там и оставался. Когда приехали представители из воздушно-десантной части, хлопцы сжалились надо мной и стали за меня просить: “Ну заберите его!” Они сказали: “Хорошо!” Но когда стали смотреть историю болезни, сказали: “Да вы ж в ногу раненый!” — “Ну и что из того?” — “А прыгать?! — ответили мне. — Вам как десантнику надо же будет прыгать с самолета”. “Ну и что! — ответил я им. — Нет-нет, забирайте меня с собой, иначе я тут с ума сойду”. Затем они вызвали врача, который мне предложил опуститься на правую ногу на землю. Я опустился и поднялся. Тогда он мне сказал: “Опустись на левой ноге!” Когда я опустился на левую ногу, то не смог подняться. Десантники мне и сказали тогда: “Вот видишь? Куда тебе в десантники идти?” Но все-таки хлопцы упросили их и меня “покупатели” забрали с собой. Это произошло перед самым Новым годом. Очередной, 1943-й военный год я уже встречал в дороге.

Затем мы оказались в городе Ногинске, недалеко от Москвы, на формировании 37-го гвардейского воздушно-десантного корпуса. Нас, около 80 только что прибывших сержантов и рядовых, стали распределять по разным местам службы. Людей направляли кого куда: кого-то в комендантский взвод, кого-то во взвод связи, кого-то во взвод СМЕРШа, а кого-то — и в шифровальный отдел. Я попал в комендантский взвод. Потом начались бои.

Вскоре после этого Сталин вызвал маршала Мерецкова, командующего Карельским фронтом, к которому мы относились, и сообщил о том, что он должен начать операцию на Карельском перешейке — форсировать реку Свирь. Так мы и оказались на этом участке в составе своей части. Нас привезли в район Лодейного поля. Я, к сожалению, сейчас уже забыл название еще одного городка, где 1005 дней проходила оборона финнов и куда нас бросили. Причем, что интересно, во время форсирования Свири было решено сделать ложную переправу. Планировалась же эта операция следующим образом. Слева и справа готовились настоящие переправы, а прямо внизу, у реки, куда выставили нашу 99-ю гвардейскую дивизию, подготавливалась ложная переправа. Командир корпуса выстроил весь наш состав и объявил о задании: “Сейчас мы будем делать ложную переправу. Мне будет нужно двенадцать человек добровольцев. Если кто не сможет выйти вперед из вас, я это не буду считать за трусость. Итак, двенадцать человек, три шага вперед!” Но вместо двенадцати человек у нас выступил вперед весь полк. Командир на это тогда сказал: “Теперь выбирать буду я сам”. И сам отобрал для участия в переправе двенадцать человек. Меня, между прочим, он тоже хотел туда сунуть, но я охранял все-таки оперативный отдел и идти на это задание никак не мог. Надо сказать, плоты для переправы наши солдаты делали прямо на берегу и открыто. Потом на них устанавливались макеты пушек и чучела.

21 июня 1944 года началось форсирование реки. Сначала, правда, провели артиллерийскую подготовку, которая продолжалась примерно четыре часа. Когда же до ее завершения оставалось каких-то пятнадцать-двадцать минут, поступил приказ: “Плоты — на воду!” Каждый из двенадцати солдат, отобранных для участия в ложной переправе, начал сталкивать в воду по одному плоту. Делать это было, прямо скажу, нелегко. Ведь ширина реки составляла 800 метров, а глубина — около пятнадцати. Кроме того, течение ее оказалось очень быстрое. Во всяком случае эта река текла быстрее, чем Кубань. Когда все двенадцать наших десантников переправились на противоположный берег, обнаружилось, что двое из них получили ранения. Один из них был ранен особенно тяжело. Помнится, мы три дня его искали. Нашли по туловищу, которое лежало на земле, а ноги его погружались в воду. Он едва живой был. Всех этих раненых, конечно, отправили на дальнейшее излечение в госпиталь.

Из-за того что я служил в штабе дивизии, охраняя оперативный отдел, я не участвовал в знаменитом форсировании Свири. Но об этой важной операции нашего фронта я всегда помнил. Каждый год мы, ветераны дивизии, ездили на встречу в Лодейное Поле и об этом вспоминали. Там когда-то два наших музея существовало: в парке и еще один музей, которым одна дама из школы стала командовать. Раз в пять лет мы собирались на встречи в Лодейном Поле и потом еще где-то. Если же вспоминать мою службу в комендантском взводе во время войны, то я тогда охранял штаб дивизии и внимательно следил за тем, чтобы туда никого не пускали. Кстати говоря, недалеко от нас располагался шифровальный отдел. Так у них вообще было все засекречено. Они жили в отдельной комнате, в ней было одно-единственное окно, через которое они только и держали связь с внешним миром. Их три человека у нас там работало. К ним абсолютно никого никогда не пускали. А мы охраняли оперативный отдел. Через нас шли все воинские части. Находились мы в тылу, хотя все время шли за фронтом...

Постепенно, участвуя в боях против финнов, мы дошли до линии Маннергейма. Между прочим, я и раньше знал о существовании этой линии, поскольку когда-то, еще во время советско-финской войны в 1939-1940 годах, когда финны отводили границу, от нее отскакивали снаряды. И тут вдруг поступил приказ отправить 37-й гвардейский воздушно-десантный корпус, в составе которого входили 98-я, наша 99-я и 100-я гвардейские воздушно-десантные дивизии, на переформировку. Правда, на некоторое время оставили на месте 100-ю гвардейскую дивизию, чтобы она прикрывала нас от финнов. Но финны начали наступать, из-за чего мы вынуждены были вернуться и отбить их наступление. В это же время поступил приказ Сталина: всех десантников, признанных после ранения годными к строевой службе, возвращать в свои части. Поэтому, забегая вперед, могу отметить, что все десантники, которые были ранены при форсировании реки Свирь, вернулись потом обратно в нашу дивизию. Потом, правда, проводилось еще одно важное для десантников мероприятия. Дело в том, что часть наших ребят, участвовавших в знаменитом форсировании, отправили в Москву для вручения им золотых звезд Героя Советского Союза и орденов Ленина. Простояв неделю в Москве, пока наше командование отмечало форсирование реки, мы отправились вскоре в Белоруссию.

Кстати, находясь на формировании, я начал совершать парашютные прыжки. В итоге сделал лично 21 парашютный прыжок. Но, как ни странно, с самого начала не боялся прыгать. Ведь попадались десантники, которые боялись это делать. Так с этим боролись в армии так. Прямо ногой в спину выталкивали из самолета вместе с парашютом. Бывает, несколько таких тебе облетов сделают, а дальше ты уже привыкаешь к этому. Потом, правда, перестали такие меры предпринимать. Я считаю, это было правильное решение вопроса. Ведь если человек боится прыгать, зачем его насильно заставлять это делать? Многие у нас в дивизии и раньше прыгали. Но я не мог эти десантные нормы выполнять, поскольку служил в комендантском взводе. У нас не было на это времени, потому что при охране штаба дивизии мы были задействованы как вечные уборщики и охранники территории. Прыжки считались у нас как посадочные. И представьте себе: с самого начала я не держал в голове мысли, что это, может быть, опасно для жизни. Но я и раньше в жизни мало чего боялся. Так, не умея плавать, я переправлялся через Кубань в железной ванне. Помню, садился и греб руками.

Но что самое важное, я для себя уяснил во время выполнения этих заданий, что лучше прыгать, чем к этому готовиться. Я хорошо помню, как проходила эта самая подготовка. Нам делали ступеньки, и мы сначала с них прыгали. Уже потом командиры смотрели на то, как ты приземлялся. А по инструкции ты обязан был опускаться на землю на носок и ни в коем случае не на пятку, поскольку иначе ногу мог сломать. Как только замечали, что ты приземлился на пятку, приказывали по новой все выполнять. При этом нам велели прыгать не только слегка на носок, но и на нажим. Надо сказать, многие из нас не пытались устоять на ногах и сразу падали. Это считалось нормой. Но у некоторых все же получалось устоять.

Я хорошо помню свой первый прыжок, который совершил не с самолета, а с аэростата. Нас в корзину посадили шесть человек: трех девочек-связисток, майора, старшего лейтенанта и меня. Затем стали в воздух поднимать. Всем сделалось страшно, а мне хоть бы что. Самыми первыми прыгали девочки. Я же делал это последним, поскольку был привязан к парашюту, который, в свою очередь, привязывался к корзине веревкой. Кстати, когда я совершал прыжок, я не мог в корзине стоять и вываливался ползком. Помнится, во время того самого прыжка потерял сознание. Очнулся уже в то время, когда парашют раскрылся и меня резким ударом от этого дернуло. Уже потом, когда я прыгал с самолета, все проходило проще. А тут приходилось ползти, над чем смеялись мои товарищи, потому что корзину в воздухе ворочало из стороны в сторону, и получать сильную встряску при раскрытии парашюта.

После того как наше соединение переформировали в 9-ю гвардейскую армию под командованием генерала Глаголева, мы попали на 3-й Украинский фронт. Воевать теперь я уже начал автоматчиком: попал в 200-й гвардейский воздушно-десантный полк, в роту автоматчиков. А знаете, что значило в годы войны быть автоматчиком? Тебя отправляли на самые опасные участки боевых действий. Как только мы оказались на фронте, сразу же пошли в наступление. Так мы освободили Польшу и Чехословакию, вошли в Австрию и взяли 24 апреля 1945 года Вену.

И тут произошло важное в моей военной жизни событие: меня в числе других десантников отобрали для выполнения одного важного задания в тылу у немцев. Таких нас набрали в полку человек семьдесят и отправили в какой-то австрийский город. Помню, перед этим нам категорически запретили встречаться с местными австрийскими партизанами. Но так получилось, что пересечься с ними все же пришлось. Надо сказать, во время войны, когда мы находились за границей, лучше всех нас встречали именно австрийцы, которые выходили на встречу с цветами и даже кормили нашего брата. В то же самое время в Чехословакии и в Польше отношение проявлялось отнюдь не такое. Больше того, происходили случаи, когда, встречая нас с распростертыми объятиями и со словами “русь, русь”, они потом сзади нам стреляли в спины.

Австрийцы такого не делали и относились к нам по-товарищески, по-дружески. Должен отметить, что их партизаны очень здорово нам помогали. Помнится, когда у нас кончились патроны и продукты, я и мой товарищ Игорь Викторович Красавин к ним пошли. Они привели нас к себе в сторожку. Но при этом сказали: “Вы в дом не заходите. У нас есть один ненадежный человек, встречаться при нем опасно”. Они нам выдали продукты, которые мы положили в ведра и пошли дальше. Прощаясь, партизаны нас предупредили: впереди находятся немцы. Впрочем, мы и сами знали об этом. Когда стали спускаться с горы и встретили этих самых немцев, которые, что удивительно, шли с ослами, то открыли огонь по ним. Оказывается, они направлялись на выручку своим, чтобы передать продукты, оружие и прочее. Их было человек двенадцать. Мы им перекрыли путь. Тогда они разбежались, а один из них сдался к нам в плен. Мы его отправили в тыл.

Потом, когда у нас закончились продукты с боеприпасами, мы о своем печальном положении сообщили командиру дивизии. Он вернул нас к себе в часть. У него мы пробыли три дня. За это время пополнили запас боеприпасов и продуктами, помылись в бане, отдохнули как следует, а после вновь продолжили выполнять свое задание и идти вперед. Хотя вел нас командир первого батальона капитан Белоусов, нас, когда немцы стали отходить, разбили на три группы. Одна группа направилась на уничтожение немецких складов с боеприпасами, другая, в составе которой оказался в том числе и я, была послана на бумажную фабрику, где находились три немецких знамени. Куда направлялась третья группа, я, к сожалению, сегодня за давностью лет уже не помню.

Итак, мы начали спускаться с горы, чтобы перейти дорогу, в тридцати километрах от которой располагалась та самая бумажная фабрика. Другие группы пошли впереди нас. Так что мы самыми последними двигались. Нас шло примерно человек десять вместе с командиром взвода. Но с нашим командиром вот какая штука получилась. Едва только мы до места дошли, как он остановил нас и приказал: “Приготовить гранаты!” И мы, хоть и приготовили их, ему сказали: “Зачем нам готовить гранаты прямо сейчас? Какой в этом смысл? Ведь две наших группы пошли вперед. Если мы в лес бросим гранаты, то выдадим своих”. А тогда, помню, находился вместе с нами Степан Ратушняк, хохол. Он про себя все время так говорил: “И даже я на фронте воюю за единую и неделимую Украину!” Почему он так говорил, я не знаю. Он был тоже, как и я, командиром отделения. И вдруг этот Ратушняк предложил: “Кто жить хочет — до менэ!”

Взводный схватился за пистолет, говорит: “Нет, я так приказал!” Мы все переходим к Ратушняку и говорим: “У нас автоматы. Что ты лезешь с пистолетом со своим?” Он начал он с нами договариваться. Спрашивает: “Что вы хотите?” — “Да вы знаете, — говорим мы ему, — сейчас уже апрель 1945 года. Скоро война кончится, туда-сюда. Зачем нам лишние жертвы?” — “Нет, — ответил взводный, — мы все равно должны выполнить приказ командования!”

Но что мне хотелось бы отметить, что в то самое время, когда мы выполняли это задание, у нас сменился командир дивизии. Дело в том, что в тот период ее командиром являлся Блажевич. Когда он нас формировал, его звание было полковник. Потом он стал генералом. Его, между прочим, мне лично приходилось видеть. Помнится, ехал как-то он с разведчиками прямо по линии фронта. Подъезжает к окопу, а там стоят всего один-два десантника. Тогда он как заплачет: “Эх, а где мои гвардейцы-десантники?” А потом, когда он приехал на одно место и хотел куда-то слазить, взорвалась мина, осколки которой ему в ноги угодили. Нога у него повисла на одной шкурке. Когда подвернулась грузовая машина с боеприпасами, наши солдаты шоферу сказали: “Человек погибает! Вези его срочно в медсанчасть!” В это время командир медсанроты находился в командировке. Блажевича привезли во фронтовой госпиталь. Врач всем сразу приказал: “Разойдись! Сейчас я буду ему делать операцию!” Блажевич прямо на операции и умер. И его последние слова были такими: “Да, товарищи, война кончается, и я кончаюсь!” Это произошло 24 апреля 1945 года.

Так вот, этому взводному мы тогда сказали: “Знаете что? Мы будем выполнять приказ командования. Вас же мы отстраняем от должности командира взвода нашей группы. Ни расстреливать, ничего другого мы с вами делать не будем. Вы будете идти с нами. Вы здесь, как и все, хоть и офицер. Если что, вы нам подскажете, как действовать. Но вы не правы в том, что так прежде поступали, раз такой приказ отдавали”. Когда после этого мы стали спускаться с горы, обнаружили, что кругом ходят немецкие части. Тут уже мы не могли перейти дорогу незамеченными. Поэтому поступили таким образом. Послали вперед разведчика и сказали: “Смотри, как только пойдут немецкие машины, так сразу сообщай”. Как только появились машины и нам об этом стало известно, мы сразу забросали их гранатами. В одной из таких машин, легковой, ехал генерал, который получил ранение. Мы его забрали и куда-то дальше отправили. После этого мы уже подскочили к бумажной фабрике, стали подходить к ее воротам и уже забираться на забор... И тут вдруг разведка нам передает: “Срочно отходите! На вас идут немецкие танки!” Мы, конечно, вынуждены были отойти. В итоге мы дошли до места, где располагался штаб всей нашей группы. Мы рассказали все про нашего командира взвода, как с ним поступили и так далее. Нам ответили: “Правильно сделали!” С тех пор он больше не стал нами командовать.

После нашего возвращения выяснилось, что, хотя наш полк ушел вперед, его знамя осталось. Мы еще тогда подумали: “Интересно, куда это полк ушел вперед нас?” Оказалось, что он попал к немцам в окружение. Тогда нам отдали приказ: “Идите, берите знамя и выручайте свой полк!” Мы пошли на выполнение этого задания. Заняли один, потом другой и третий населенные пункты, пока не встали со знаменем на дороге. Нас оставалось человек десять-двенадцать, не больше. И тут мы видим следующее. Идет какая-то воинская часть, которая, заметив нас, останавливается и начинает возвращаться. Мы ее принимаем за немцев.

Через какое-то время из леса вышла примерно такая же воинская часть. Но если мы все были в шапках-ушанках да во всем зимнем обмундировании, то эти — в пилотках. Когда они появились, мы их тоже приняли за немцев. Нам надо было перебежать дорогу и залечь, разобравшись, как там и чего. А мы, не перебегая дороги, залегли. Знамя было, как я уже сказал, у нас. Мы стали им заниматься. Мне даже предложили: “Мы накрутим его на тебя!” И тут вдруг мне что-то вроде русской речи послышалось. Я своим ребятам и говорю: “Хлопцы, подождите, не стреляйте в них! Мне что-то послышалось... Вдруг это наши? Чтобы не перебили мы друг друга, давайте что-нибудь сделаем...” Тогда я поднял вверх шапку.

Никто не выстрелил в нашу сторону. Я стал выглядывать. В ответ — тишина. Я говорю хлопцам: “Все, братцы, я пошел узнавать, что там и как. А раз я пошел, то, если что случится, бейте прямо по мне, чтоб меня, если это немцы, к себе не забрали. Нате вам автомат”. И я совсем безоружным пошел навстречу этому подразделению. У них тоже кто-то поднялся и пошел мне навстречу. И оказалось, что это нам попался батальон Матохина, который входил в нашу дивизию. Надо сказать, этот батальон считался смелым и боевым в дивизии. Но они выполняли свое задание, а мы — свое. Я вернулся к ребятам и сообщил, что это наши.

Когда после этого мы пошли дальше, в лесу наткнулись на наше боевое охранение. Тогда их командир взвода нам и говорит: “Знаете что? Вы помогите нам. Мои ребята не идут вперед. Как узнали, что нас отправляют на формировку, не идут. А нам же нужно еще до этого три “кольца” выручать. Так вы разверните свое знамя, чтобы их как-то воодушевить. А то по нам стрелять уже начинают”. Говорю: “Знамя-то, конечно, развернуть можно. Но для этого нужен приказ. А кто ж такой приказ нам даст? Кто мы такие? Вы же нами не командуете! Ну ладно, мы попробуем что-нибудь сделать”. И мы все-таки прошлись со знаменем. Оказалось, что там бегущие три точки пулеметов стреляли по нашим. Мы их разогнали, а после вернулись уже в свой полк.

Наступил май 1945 года. Нам сказали, что мы должны идти на формировку, куда мы сразу же и отправились. И вдруг в одном месте нас останавливают и говорят: “Сейчас будут передавать очень важное сообщение!” Мы его ждали, ждали, но, так и не дождавшись, пошли дальше. Потом через какое-то время нас снова остановили и сказали то же самое. Мы и здесь этого не дождались и без сигнала отправились дальше в путь. Но когда стали спускаться с горы, увидели, как наши пускают в небо ракеты и кричат “ура”. “В чем дело?” — удивились мы. А мы тогда к Праге шли. “Вы куда идете?! — говорят нам. — Все, война уже кончилась!”

Стоит отметить, что и после того, как закончилась война, кое-где военные действия все же продолжались. Ведь некоторые немецкие части по-прежнему не сдавались в плен и бродили где придется. Бывало, если они заводили где-нибудь какую-то стрельбу, нас по тревоге поднимали и туда бросали. Потом нас стали вывозить из-за границы. При этом, что интересно, в отношении этих немцев-бродяг предпринимали и отдельные меры предосторожности. Так, когда нас эшелоном вывозили, вперед пускали пустые вагоны, а потом уже ехали мы. Нас привезли под Москву, а оттуда — на Дальний Восток, где, правда, к тому времени война с Японией уже закончилась. Нас отправили там на аэродром в Черниговку. Только мы начали там совершать парашютные прыжки, как нас стали комиссовать из десантных частей. Меня, как и многих других моих сослуживцев, перевели служить в подсобное хозяйство к Уровцам. Здесь, как и в прежней части, нес службу в основном сержантский состав.

А потом у нас случилось странное происшествие. Когда мы вышли на перекур, выбежал часовой и выстрелил. Когда начали с этим делом разбираться, дежурный меня спросил: “Сам командир дивизии полковник Батыев приехал. Что вы наделали?” Я говорю: “Мы откуда знаем? Мы вышли покурить, а ты начал стрелять. Зачем ты это сделал?” После этого (дело случилось в ночное время) мы вернулись в свою казарму и залегли спать. Через какое-то время прибегает наш командир батальона и говорит: “Всем встать!” Мы встаем. Так он как глянул на нас! А дело в том, что вышел приказ Сталина о том, чтобы десантникам (бывшим, настоящим) разрешить в армии носить чубы. Этот комбат нас спрашивает: “Что это за банда приехала сюда с чубами?” Мы ему говорим: “Позвольте! Нам Сталин разрешил. Мы ж десантники”. После этого нас распределили в батальоне с расчетом не более чем по два человека в одно место.

После этого мы приступили к различным строительным работам, отделали уже казарму, как вдруг командира роты переводят на какое-то другое место, его должность принимает наш командир взвода, на место которого меня, сержанта, и ставят. В то время считалось, что десантники на голову выше военнослужащих обычных воинских частей, поэтому такие назначения в то время были в порядке вещей. А я же не строевик. Кроме того, всякий командир взвода, даже если он и не являлся офицером, должен был идти по графику в караул. Однажды мне вдруг заявляют: “По дивизии вы будете начальником караула”. Тогда я им сказал: “Позвольте, это как такое понимать? Я что, на вечернюю поверку буду выстраивать всех и кричать “Полк, смирно, доложить о вечерней поверке!”? А кто я такой? Сержант! Ну вы что-нибудь соображаете?” “Но ты ж на должности офицера», — возразили было мне. “Ну и что, что на должности офицера? Еще в батальоне быть дежурным — дело другое. Но чтобы идти дежурным по полку, по дивизии, я такого делать не могу. Я могу пойти в наряд, но больше никуда...” После этого я, конечно, ходил дежурным, но только по батальону.

А потом случилось следующее. Как-то раз я лежал на нарах и отдыхал, как вдруг услышал крик дневального: “Батальон, смирно! Дежурный к выходу”. А в то время, надо сказать, сложилась такая непростая ситуация, что, из-за тог, что ожидались учения американцев и японцев на Тихом океане, наши солдаты по два года ждали своей демобилизации на Дальнем Востоке. Ведь там все мы сосредоточились на границе и старались не терять бдительности. Как строевик я в тот день исполнял обязанности дежурного по батальону. Как только я услышал голос дневального, так сразу и выскочил. Навстречу мне вышли командир дивизии и командир полка. доложил о себе, как и положено. Тогда командир дивизии мне и говорит: “А, так это тот самый десантник, про которого мне говорили, что сделал все хорошо, и благодаря которому его батальон первое место по порядку занимает?”

Потом, когда после всего этого прошло какое-то время, меня вызвали в каптерку к старшине. Когда я к нему пришел, застал у него какого-то лейтенанта. Тогда я к нему обратился: “Товарищ лейтенант, разрешите мне обратиться к товарищу старшине”. “Не к старшине, а ко мне, — ответил тот. — Я пришел за тобой. Ты пойдешь ко мне служить?” “Товарищ лейтенант, как это так? — удивлялся я. — Я не понимаю этого. Что это значит: пойдешь ко мне служить? Я солдат, мне приказ для этого нужен...” — “Но ты пойдешь служить ко мне?” — “Я приказу подчиняюсь...” А в это время командования части на месте не оказалось. Из всего офицерского состава нашелся только один замполит, младший лейтенант. “Приказ — в дивизии, — сообщил мне этот лейтенант. — Но я тебе так скажу: служить на пекарню придется идти”. Я ему сказал: “Что вы меня спрашиваете? Приказ есть приказ”. Но он все-таки добился того, чтобы меня перевели в пекарню. Потом этому младшему лейтенанту втык сделали из-за меня: “Что ты отпустил его?” Он ответил: “Так приказ в дивизию об этом поступил. Как я могу на это что-либо возражать?” И я пошел служить в пекарню, которая располагалась на станции имени Лазо. Это продолжалось до самой моей демобилизации в 1950 году…

Когда мы освобождали Чехию, там встречались, в частности, и такие печальные происшествия. Мы приходим к ним. Местные жители встречают нас с цветами и накрывают нам столы. И в это самое время некоторые из них травят наших людей. Поэтому к их еде мы старались не притрагиваться. Иногда же случались и такие вещи. Идем мы по заграничной территории и берем пленных. Один поднимает руки и говорит: “Мадьяр!” Другое делает то же самое. Посмотрев на это, мы думаем: “Ну раз они сдаются в плен, нам нечего опасаться?” И как только мы отходим от них, они начинают стрелять нам в спину. Правда, надо сказать, в Австрии такого, чтобы обидели, отравили или в спину нам стреляли, не было. Они к нам, как к своим, относились и встречали лучше всех. Помню, когда проходили мы стороной Вену, я обратил внимание на то, что дворы и улицы у них все чистые. Ни одного я не видел места, где бы валялся какой-нибудь мусор. Что же касается мадьяр, поляков, чехов, венгров, то встречали они вроде как нас хорошо, а потом, как я уже говорил, нам в спину стреляли.

После того, как я закончил полковую школу, какое-то время охранял штаб оперативного отдела дивизии, после чего нас расформировали. Меня направили в 300-й гвардейский полк, в котором я числился, хотя фактически до этого там не служил. Я стал автоматчиком. А автоматчик, если знаете, это тот боец, которого бросают во все дыры. Если где-то что-то случается, его сразу туда направляют.

100-ю гвардейскую дивизию из-за больших потерь вообще вывели из состава нашего корпуса. Вместо нее стала 103-я или какая-то еще, чего я уже не помню сейчас. Мы же в своей части потерь особых не несли. В основном хлопцы у нас попадались смелые, тут нечего и говорить. Мы ничего не боялись и смело шли в бой. Если немцы идут на нас, так я уж не скрываюсь. А кто я такой? Всего лишь парень с четырьмя классами образования...

Я воевал автоматчиком, и попадал в перестрелки без конца. Автоматчик, он же кто фронте? Его без конца на всякие опасные задания направляли. Вооружены мы были ППШ, а потом ППС стали у нас...

Я в самом начале, оказавшись на фронте, поднимался в атаки. Меня, кстати, и ранило во время атаки, когда мы брали один населенный пункт. Когда еще атаки не было, ты сидел и ничего не ощущал, как будто ничего особенного и не происходило. Но как только сказали “За Родину, вперед”, ты начинал выскакивать. Ничего у тебя в голове в этот момент не было: ни страха, ничего другого. Только мысль о том, чтобы идти вперед…

С питанием в разных местах дела обстояли совершенно по-разному. Скажем, когда мы воевали на Кубани, мы вообще не знали, в какое время и когда подъедет к нам кухня. Поэтому, если нам попадалась убитая лошадь, мы ее резали на мясо и варили из нее суп, который потом ели. Иначе как мы могли без питания обойтись? Ясное дело, что, когда бой шел, кухня вряд ли могла подъехать и покормить нас. И дело совсем не в том, что повара такие были плохие, что не могли нас вовремя кормить. Просто даже если бы они в это время заботу о нас проявляли, ничего хорошего из этого не получились бы. Немцы разбили бы кухню, и питание нам все равно бы не досталось. Так что я не обижаюсь на поваров. Кстати, жизнь на фронте приучила меня быть всеядным, я и сейчас ем все. Кормили же нас на передовой, когда появлялась такая возможность, в основном супами (чаще всего борщом).

Кроме того, выдавали нам и фронтовые сто грамм. Но я никогда не пил и не курил. Я и сейчас не курю. Так мне вместо табака выдавали сахар. Папиросы же я отдавал другим ребятам. В этой связи мне вспоминается такой случай. Как-то раз наш командир взвода решил бросить курить. На тот момент у него что-то около двадцати пяти накопившихся пачек папирос оставалось. Он их мне почему-то решил отдать. Я ему на это и говорю: “Слушай, что ты их мне даешь? Я же не курю! Зачем они мне нужны? Ты же видишь, что я получаю махорку и отдаю ее людям. Пусть они курят, а я этого делать не буду”. Некоторое время спустя этот же командир взвода решил что-то вроде конкурса у нас устроить. Собрал ребят и стал спрашивать что-то о кузнечной работе и о сварке. И сказал еще при этом: “Кто правильно ответит, тому я поляну накрою”. Но так получилось, что никто его загадок не смог отгадать, за исключением меня. А мне ведь перед войной приходилось и молотобойцем в кузне немного работать, я специальность эту хорошо знал. Но когда он мне стал давать вознаграждение в виде алкоголя как победителю, я сказал: “Мне не надо, отдай людям”…

На войне как на войне — были и погибшие. Когда мы наступали, мы их не хоронили. Знаете, в те далекие годы действовали специальные похоронные подразделения, которые собирали на поле боя убитых и их хоронили. Между прочим, в годы войны у меня погиб двоюродный брат Николай. Его родной брат работал капитаном на пароходе. Когда в самом начале войны они отступали морем от немцев, немцы их пароход разбомбили. Он вернулся домой, побыл там какое-то время, а потом его в армию забрали. В боях под Крымской он погиб. После этого прошло много лет. И вдруг мне сообщают о том, что состоится перезахоронение девяти погибших недалеко отсюда краснодарцев. А меня в этот день как раз пригласили в Дом офицеров на какой-то праздник. И тут вдруг проводят в этот день перезахоронение. Представляете? Я не пошел в Дом офицеров, а направился на эти похороны. Я сказал: “Возможно, брата хоронят”. — “Как его звать?” — меня спрашивают. “Прошечкин Николай Андреевич”. И когда эти останки погибших солдат привезли для того, чтобы перезахоронить, вдруг объявили: Прошечкин Николай Андрееевич, Краснодар. Я заплакал, задрожал. Мне говорят: “Иди!” Я подхожу и говорю: “Это мой брат двоюродный, да!” И меня сфотографировали у могилы моего брата, а через какое-то время поместили данную фотографию в газете.

10 апреля 1950 года я демобилизовался из рядов Советской армии, а уже 24 апреля того же года поступил работать на Краснодарскую электростанцию. К тому времени мои брат с его женой работали здесь, на маслозаводе. Впрочем, сестра со своим мужем там трудились еще с 1939 года. Я тоже, как и они, вскоре стал работать на этом маслозаводе. Сестра в то время работала в лаборатории. Помню, как-то раз она мне говорит: “Я тебя познакомлю с девушкой”. — “Ну давай, — говорю, — знакомь”. Начинают они меня знакомить. Та тоже работала в лаборатории. Смотрит она на меня и ничего не говорит. “Что ты стоишь и смотришь? — заявляю ей. — Мне нужна жена. Какая родилась на свет. Чтоб не пудрилась, не мазалась, не красилась. Чтоб не сказали про нее: как краска сотрется, станет хуже сатаны”. Мы с ней стали после этого дружить.

Уже 1 мая 1950 года встречали вместе. Через какое-то время я перешел работать слесарем-механизатором в сырьевой отдел, где мы чем только ни занимались: и семечки, и сою, и арахис били. Ну а потом я кочегаром всю жизнь работал. И так продолжалось до 1997 года.

Я — один из создателей и организаторов школьного музея. Являюсь председателем Совета музея. Постоянный участник и почетный гость всех школьных праздников, уроков мужества, музейных уроков».

Награжден орденами Трудового Красного Знамени, Отечественной войны I степени, медалями «За отвагу», «За взятие Вены», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Ветеран труда».

ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 3. Ящ. 6. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 2228. Л. 326, 327. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 10. Ящ. 14. ЦАМО. Ф. 8287. Оп. 121529. Д. 16. Л. 11. ЦАМО. Ф. 8287. Оп. 121528. Д. 12. Л. 11.