Баранов Николай Семенович

Родился 9 мая 1925 года в поселке Горный Челябинского уезда Оренбургской губернии. Русский. Член ВЛКСМ.

По окончании семи классов поступил в педагогическое училище, где его и застала война. Ему было всего 17 лет. Его, как и других подростков, отправили на сельскохозяйственные работы. Там он получил свою первую награду — два куска мыла.

Призван в Красную армию в январе 1943 года Аргаяшским райвоенкоматом Челябинской области. Воевал на фронтах Великой Отечественной войны с 11 февраля 1943 года в составе 2-го Украинского и 3-го Украинского фронтов.

Ветеран вспоминал:

«Родители мои в небольшом колхозе работали. Были трактора, но в основном пахали на лошадях. Потихоньку, с годами, жить стали лучше. Дома у нас первое время не было. Отец в свободное время строил небольшой дом из леса. Все нормально было.

Школьники, кстати, принимали активное участие в работе в колхозе — пропалывали сорняки, убирали урожай, выполняли прочие работы. Я тоже очень рано в этом начал участвовать. Когда подрос, даже пахал землю на лошадях.

Учился я в городе Кыштыме, от нас примерно в 18–20 км. Моя мать по железной дороге пешком приходила в школу, чтобы узнать, как я учусь. Разговаривала с классной руководительницей, которая хорошо обо мне отзывалась.

Я считался хорошим учеником. В седьмом классе, во время войны, меня даже назначили политинформатором. Газет особенно не было, скудная была информация. Слушал, что говорили по радио о наших войсках, как идет продвижение, и потом рассказывал одноклассникам. Была военная подготовка, на значок ГТО сдавали. У меня была деревянная винтовка — учили нас штыковому бою. В общем, считаю, что в школе нас хорошо учили.

После седьмого класса я пошел учиться в педагогическое училище.

С началом войны жизнь совершенно изменилась. Мужчин начали забирать на фронт. Какие-то страхи появились, ведь ночью пускали ракеты, хотя у нас на Урале воздушных налетов не было.

В январе 1943 года мне исполнилось 17 лет. Пришел домой на выходные из Кыштыма, а там уже лежит повестка. Собрались родственники. Тетушка, помню, плачет. Думаю: “Чего это она плачет?!” Поели немножко. Наутро мать сухари мне в мешок положила. Приехал в район. Назначили меня старшим команды из пяти человек и отправили в Свердловск.

В Свердловске формировались маршевые роты, и их отправляли на фронт. Была там казарма с двойными металлическими нарами. Я приехал туда, лег спать. Утром проснулся, а сухариков моих нет — уже стащили и съели. А потом нас начали там кормить.

Через день меня вызвали на мандатную комиссию. Со мной поговорили, отпустили, и на другой день меня повезли в Тюмень, во 2-е Тюменское пехотное училище, где готовили офицеров.

В училище изучали, как собрать, разобрать винтовку, как применять ее в штыковой атаке. Тактические занятия даже были, строевая, огневая подготовка. Преподаватели были фронтовиками.

Нас выводили на местность узнать, как там ориентироваться, рассказывали, как определять расстояние. Бинокль был у командира взвода, он мог показать, что происходит вдали, где столб, где машина.

В Тюмени проучился, наверное, один, может, два месяца. Затем нас направили из училища в город Киржач недалеко от Москвы. Там я вступил в комсомол.

В Киржаче шло обучение ведению боевых действий, учили, как прыгать с парашютом. Для прыжков были специальные вышки, высотой метра четыре, с ямой, засыпанной опилками. И мы прыгали. Учились, как держать ноги, как приземляться. Совершали мы и прыжки с аэростатов. Три человека садились вместе с аэронавтом. Поднимались на определенную высоту и потом получали команды: “Приготовиться!” и “Пошел!”. Прыгали. А парашюты крепились в гондоле. Стропа лопалась, парашют раскрывался, и мы приземлялись на землю.

У нас еще самолеты были, “Дугласы”. На этих “Дугласах” поднимались.

20 прыжков я совершил, дали значок парашютиста. Из “Дугласа” я прыгал с автоматом ППС. После выброса был обязательно марш-бросок, так как надо было сразу же с места приземления скрыться, чтобы противник не заметил. Совершали большие кроссы, были и по 30 км. С нами и командир роты бежал, и командир батальона.

С оружием с непривычки сначала очень уставали, думали: “Ну, все, сил больше нет!”. А командир полка поставит оркестр, и, когда мы добегаем, оркестр начинает играть музыку. И вы знаете, откуда-то силы появляются! В общем, помогало это очень, дух поднимало!

Потом поехали в центральную часть Белоруссии. Казармы там были хорошие. Там отучились, по-моему, месяц или полтора, потом в Венгрию поехали, примерно в марте 1945-го.

Мой первый бой был как раз в Венгрии, в марте. Страха не было, мы уже в это время были настроены так, что должны действовать. Когда мы приехали, вдруг неожиданно появился противник — 10 танков. Мы быстренько рассредоточились в лесу. Дело было в сумерках. Немецкие снаряды взрывались не на земле, а над лесом. И все осколки падали вниз, туда, где мы лежали. Мы начали стрелять из ПТРов, на расстоянии 150–200 метров подбили два танка, они загорелись, не могли сдвинуться с места, а остальные быстро ушли. Из немецких горящих танков выбирались танкисты, по ним тоже стреляли. В бою у нас были раненые, в том числе и я. У меня контузия была, потерял сознание. До сих пор, когда постригусь, заметен рубец на голове.

После ранения меня перевязали — у нас в роте был свой санинструктор. Полежал в медсанбате, подлечился. Я не отставал от своих, чтобы не перевели потом в другую часть.

Чуть ли не каждый день нас бомбили, обстреливали. Наши истребители долетали, видел воздушные бои. По самолетам стреляли уже из пулеметов, из ППС тоже, из всего оружия. Но не сбивали. Часто артиллерия обстреливала. Мои товарищи получали осколочные ранения.

Как-то в Венгрии пошли в разведку. Была темная ночь, мы шли осторожно. И вдруг открыли огонь по нам. Тот, кто шел первый, получил очередь из автомата, прямо в него попали. И он погиб. У него был ремень с висящими на нем противогазом и лопатой, так ремень этот перебило.

Немцы постоянно пускали осветительные ракеты. Нам часто приходилось окапываться. Если были во втором эшелоне, то окоп делали в полный рост.

После Венгрии были Австрия, Чехословакия, куда мы шли с боями. Принимал участие в боях за Вену. Началось это поздно вечером. Артподготовка прошла, мы двинулись вперед. Завязался бой. Вену взяли 13 апреля. Части, которые впереди нас были, прошли дальше. А нас на сутки оставили в городе отдохнуть.

Была хорошая погода, деревья все были подрезаны, чистенько все! После того как мы спали в окопах или в снегу, это было что-то невероятное!

Когда узнали о победе все кричали “Ура!”, друг друга обнимали, целовали, стреляли вверх. В общем, не описать, какое торжество было! А буквально через час приходит приказ: нашей 114-й гвардейской стрелковой Венской Краснознаменной дивизии идти вперед.

Одна группировка немецкая в Чехословакии не признала акт о безоговорочной капитуляции и продолжала сопротивляться. Сталин выступил и медленно, как обычно, сказал: “Я уверен, что мы приведем их в чувство!” И мы участвовали в ликвидации этой группировки.

Нас посадили на машины. Оружие все при нас, “катюши” сзади нас и впереди. Высадились, машины отошли сразу, мы пошли вперед в наступление.

На пути нашей роте попался немецкий дзот. Приказали, чтобы я пролез туда каким-то образом и гранатами забросал его. За мной двигался еще один солдат. Мне удалось подобраться незамеченным. Я бросил одну гранату в амбразуру, потом зашел с тыла и другую бросил в приоткрытую дверь укрепления. Дзот замолк, и наши продолжили продвижение. За этот дзот меня наградили медалью “За боевые заслуги”.

Запомнился последний день войны в 1945-м. Мы были во втором эшелоне. Наших погибло много, но немцев — больше.

Помню: все большое поле усеяно трупами наших солдат. Лежит капитан мертвый. Сидит солдат на корточках, у него в руке бинт — он, видимо, поднял руку, чтобы забинтовать, так и умер. Прошли дальше. Там уже немцы, их тоже было много уничтожено.

Потом нас остановили в лесу. Немецкие позиции там до этого были, траншеи. Вокруг все было разбросано. Там ждали приказа.

Бои после победы продолжались недолго. Потом мы пешком отошли в Венгрию, там расположилась наша дивизия, в парке Хорти. Командиры взводов проводили учебу. Ну, конечно, какая там учеба! Война только кончилась!

У нас молодые ребята были в воздушно-десантных войсках. Многие знали о том, что война закончена, но погибли во время этих боев уже после победы.

На фронте боялся одного: попасть плен или быть раненым. Но это все до боя, когда еще есть время подумать, а когда начался бой, там уже одно желание — вперед!

На фронте часто приходилось проходить большие расстояния пешком. А были у нас и солдаты в возрасте. Так что приходилось брать у них оружие, когда совершали большой марш. Даже командир роты сам помогал…

Сначала я был просто стрелком. В батальоне были стрелковая, минометная роты. В каждом взводе, по-моему, было по одному ПТР. ПТР, неавтоматическое, обслуживали два человека. Оно разбирается на две части, чтобы можно было переносить. Но на фронте, во время боев мы при смене позиции его не разбирали — несли на плечах целиком, чтобы в любой момент его можно было применить…

Наша рота то и дело ненадолго придавалась то одной, то другой части, а потом мы опять возвращались в свою. Пополнение же пришло к нам уже после окончания войны. Новобранцев обучали (точнее, подучивали), разъясняли, что вот устав военный, вот как надо себя вести. Конечно, некоторые офицеры обращались грубовато, но мы, политработники, должны были с этим работать. На фронте я был просто агитатором, не комсоргом. Им я стал потом, когда в партию вступил в 1950-е годы…

Все солдаты были подстрижены под ноль, а офицеры носили чубчик. Когда меня из училища направили в Киржач, мы пришли, у нас жилья никакого не было. Сами строили себе землянки: делали котлованы, пилили дрова, таскали бревна. И спали на елочках вместо матрасов. Рубили, клали на двойные нары. Палатки у нас еще были от дождя. Расстилали эту палатку и спали на веточках. В Белоруссии уже были какие-то дома, может быть, казармы, точно не помню, но было получше. Когда шли из Чехословакии до Венгрии, там тоже палатки разбили в парке, но нам давали матрасы и одеяла. Это когда война уже закончилась. На фронте мы спали и под открытым небом, и в землянках, засыпанных ветками ели. Что интересно, не болели. А если болели, то переносили это более или менее.

На каждое отделение солдаты приносили нам обед. А в училище мы ходили в столовую. Кормили нормально, давали даже белый хлеб, масла кусочек один раз. Но, конечно, нам этого не хватало, потому что мы очень много тратили физических сил. Но по сравнению с действующими войсками там лучше было.

Сто грамм давали, я пил немного, остальное ребятам отдавал. Водка на войне, я считаю, не зло: вот люди выпили, и они как-то смелее становились — это полезно, чтобы идти в атаку. Но, конечно, я лично против того, чтобы водки много пить. Даже сейчас пью немного.

В Чехословакии нас очень тепло встречали чехи. Когда мы проезжали, они старались хоть за руку нас поймать, кричали “Наздар! Наздар!” (“Здравствуй! Здравствуй!”) и бросали цветы. Если останавливались, водички попить давали.

Когда мы уже наступали, Венгрия, бывший союзник Германии, вышла из войны. Венгры оружие все побросали и, когда встречались с нами, все кричали: “Мы венгры!”. Чтобы мы их не трогали. Наши, конечно, не трогали. В Венгрии после войны мы уже подольше были. Они, конечно, от чехов отличались, но против нас не выступали. Потому что мы уже своих солдат воспитали так, чтобы относились к ним нормально.

Когда в Германию в 1950 году мы приехали служить, там и в особом отделе, и везде говорили, чтобы мы как-то с немцами получше обходились. А немцы — народ дисциплинированный. Если им скажут, как надо вести себя, они так и ведут. И мы там потом устраивали вечера дружбы. Даже если работала на объекте беременная женщина, домой ее возили, все было безопасно. Бывало, что солдаты наши иногда уходили в самоволку. И немцы обязательно по телефону звонили, говорили, что вот там, мол, ваш солдат.

Был такой случай в Венгрии, после войны уже. Ушел наш солдат в самоволку, встретил девушку и изнасиловал ее. И его за это расстреляли, чтобы больше такого не было…

В Венгрии остановились, потом в Иваново нас перебросили. Вот тогда наш учебный батальон опять собрали. Закончили обучение, и нам присвоили сержантские звания. Потом сначала я учился в военном училище в Ленинграде, затем в Ярославле.

После этого меня направили в Группу советских войск в Германии. Служил политработником. Мне доверяли такие обязанности, не знаю, почему. Наверное, я как-то активно выступал, показывал себя. Здесь встретил жену, расписались в Дрездене.

Потом армию стали сокращать, политработников тоже сократили. Ушел из армии я в звании капитана, потом мне присвоили звание майора.

Я приехал на Урал, затем сюда, в Москву приехал, работал на военной кафедре Институт инженеров железнодорожного транспорта. Затем окончил техникум, работал на прожекторном заводе, избирался депутатом района Перово и был председателем Совета ветеранов войны и труда Перовского района. А затем переехали мы в Печатники и здесь живем уже много лет.

Я был награжден медалями “За боевые заслуги”, “За взятие Вены”, “За победу над Германией”. И орденом Отечественной войны в 1985 году.

…Конечно, война — это не вечер танцев. Это жизнь и смерть каждый день. Война убедила нас, что надо защищать Родину... Вспоминаю песню “На безымянной высоте” — про 139-ю стрелковую дивизию. Кажется, будто что-то взято и от нашей дивизии...».

После войны Николая Семёновича отправили в Иваново, но ненадолго. Затем было направление в Ярославль на обучение в военно-политическом училище. После окончания училища он был определен на службу в Германию. Там он встретил свою жену. Через год пара расписалась, а еще через год у них родился сын. В Москву переехали к матери жены, где она тогда работала. Жила она в небольшой комнатушке, где и приютила на время молодую семью.

Николай Семёнович устроился в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта преподавать на военной кафедре, а параллельно с этим поступил учиться на экономиста в техникум. После учебы пошел работать на прожекторный завод, где трудился до 85 лет, после чего ушел на пенсию.

Умер в январе 2017 года.

Награжден орденом Отечественной войны II степени, двумя медалями «За боевые заслуги», медалями «За взятие Вены», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».