Водянский Григорий Давидович

Родился 11 июля 1924 года в селе Петроостров Елисаветградского уезда Херсонской губернии. Еврей. Член ВЛКСМ.

В Красную армию призван 24 декабря 1942 года Кировским райвоенкоматом Челябинской области и направлен в 3-ю гвардейскую воздушно-десантную бригаду.

Ветеран вспоминает:

«Родился я в селе Петроостров Кировоградской области в семье потомственного кузнеца, уроженца городка Шпола.

В 1933 году, спасаясь от голода, наша семья переехала в Херсон, где отец устроился на работу кузнецом на завод имени Петровского. Я со старшим братом Меером (Михаилом), он с 1922 г.р., пошел учиться в украинскую среднюю школу № 3, в которой потом учились и мои младшие братья Соломон, 1925 г.р., и Миша, 1928 г.р.

В июне сорок первого я перешел в 10-й класс, и с началом войны всех школьников старших классов отправили на помощь в уборке урожая зерновых культур в один из колхозов Снигиревского района Николаевской области. К слову сказать, урожай пшеницы в том году выдался очень хорошим, и, к сожалению, почти весь собранный хлеб попал в руки к немцам. Мы работали в поле и плохо представляли, что происходит на фронте, а когда руководство колхоза распорядилось, чтобы мы в срочном порядке возвращались по домам, это уже было сделать не так просто, так как узловая станция Снигиревка была полностью разрушена немецкой авиацией. Нам пришлось добираться до Херсона пешком и на попутных машинах. Домой я пришел утром 11 августа, но на дверях нашей полуподвальной квартиры висел замок. Я растерялся, но тут мимо проходит наш сосед и говорит: “Гриша, беги на завод Петровского, может, еще застанешь там своих”. Я побежал на завод и увидел отца, который вместе с другими рабочими обшивал фанерными листами железнодорожные платформы. Там же находилась моя мама с младшими братьями, ее родители, и младшая сестра матери с двумя маленькими детьми. А мой старший брат Меер был призван в Красную армию еще в июне, воевал в пехоте лейтенантом, был тяжело ранен в 1943 году на Малой земле под Новороссийском и возвратился с войны инвалидом.

Наш поезд с оборудованием и эвакуированными отправился около полуночи в сторону Запорожья. Весь путь мы проделали под частыми бомбежками, погибали люди. Несколько раз состав останавливался для заправки паровоза водой и углем. В Запорожье мы прибыли только на пятые сутки, к тому времени немцы уже заняли Херсон. Наши платформы присоединили к другому составу и только через три месяца, после долгих мытарств, стояния в станционных тупиках, голода и холода, наш эшелон в ноябре 1941 года прибыл в Челябинск. Начали размещать эвакуированных, и нашу семью поселили в бараке дома № 2. Через несколько дней отец, я и младший брат поступили на работу на ордена Ленина завод имени Калющенко. Я был направлен во 2-й цех учеником токаря и после двух месяцев обучения стал самостоятельно работать на токарном станке ДИП-300. Завод изготавливал снаряды для реактивных установок “катюша”, все детали к снарядам делали пооперационно в различных цехах , откуда они поступали в сборочный цех. Дисциплина на заводе была строжайшей, мы, все три человека из нашей семьи, находились на казарменном положении, питаясь в заводской столовой по талонам.

На заводе действовали законы военного времени.

Отцу уже тогда исполнилось 50 лет, и в армию его не взяли. 27 декабря 1942 года я был уволен с завода в связи с призывом в Красную армию, рабочие нашего цеха “брони от фронта” не имели. Кировский райвоенкомат города Челябинска проводил в те дни “Сталинский призыв”, набирали в армию в основном рабочую заводскую молодежь. Но призвали меня только в первых числах февраля, и после прохождения медицинской и мандатной комиссий я попал в команду новобранцев, направленных в поселок Фрязино Московской области, где формировалась 3-я гвардейская воздушно-десантная бригада. Сначала нас отправили в Казань, а уже оттуда — в Подмосковье.

До середины марта подготовки не было, ждали, когда прибудет весь личный состав. Многие десантники на формировку прибыли из Сибири. Меня зачислили в отдельный саперный взвод батальона, но первым делом мы изучали укладку парашюта. Нам придали на помощь инструкторов-профессионалов, опытных парашютистов, каждый парашют укладывали по два бойца, а позже, когда приобрели необходимый навык, один укладывал парашют другого. Учили, как управлять стропами, как правильно приземляться. Одним словом, обычная первоначальная десантная подготовка. Параллельно проводились занятия по рукопашному бою, стрелковой подготовке и минному делу. К нам все время приходили политработники и помимо политинформаций вдалбливали в наши головы лозунг “Десантники в плен не сдаются!”

Дисциплина в бригаде была железной. Все учения были проведены в обстановке, максимально приближенной к боевой, и часто в присутствии командира бригады.

Нам заранее указывался район и место учебной высадки, план боевых действий.

Общебригадных учений я не припомню, но дважды нас высаживали с воздуха всем батальоном, прыгали одномоментно свыше 500 человек, мы сразу собирались по подразделениям и выполняли поставленную учебную задачу.

Сделал одиннадцать учебных прыжков с парашютом ПД-41. Среди них были прыжки с приземлением на лес и одно десантирование на воду, мы прыгали в районе Медвежьих озер. Прыгали всегда с полным боевым снаряжением, кроме первого прыжка.

В основном все прыжки производились с самолетов ЛИ-2, но был прыжок и с самолета ТБ-3, когда пришлось выбрасываться в “сидячем виде” из бомболюка. “Отказчиков” у нас во взводе не было, прыгали все, но был как-то один случай, что боец заартачился, испугался прыгать, так как у нас в тот день в батальоне двое разбились, парашюты у них не раскрылись? и они “свечой” ушли к земле. Но “отказчика” наши инструктора с ТБ-3 сами выкинули.

Первый учебный прыжок курсанты сделали без оружия, прыгая с аэростата. На вечернем построении объявили, что завтра прыгаем. Наши парашюты складировались в монастыре, на каждом была привешена бирка с фамилией десантника и датой укладки. Утром мы получили парашюты со склада, ПД-41 весил килограммов двадцать. Проделали марш 15 км, до места прыжка. В аэростат запускали по четыре десантника, плюс инструктор в корзине-люльке. В летающий аппарат положено заходить по ранжиру, и я оказался пятым, последним, сесть негде, стою прямо у дверки, страшно прыгать первым, но надо, в десанте любой приказ выполняется безоговорочно. Аэростат начал подниматься, и когда прошли отметку 400 метров, мне инструктор сказал: “Приготовиться!” — “Есть!” — “Пошел!” — “Есть!”, и я шагнул в пустоту. Приземлился, но из-за сильного ветра меня понесло, я стал “пахать землю”, не мог погасить купол. Сержант помог. После первого прыжка, каждый из нас должен был уже с собранным парашютом подойти к командиру бригады и доложить о выполнении прыжка.

Я подошел к месту, где стоял комбриг: “Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к товарищу полковнику?” Комбриг Гончаров улыбнулся, похлопал меня по плечу: “Следующий прыжок будет вообще нормальным!”

Нас также обучили минированию и разминированию, работе с взрывчатыми веществами, изготовлению плотов, мы тренировались подрывать мосты, железнодорожное полотно и различные объекты. Мы умели делать все то же самое, что и обычные армейские саперы.

В сентябре 1943 года из Щёлково нас перебросили на Украину, в Лебедин Сумской области, где мы расположились в районе полевого аэродрома и получили дополнительное снаряжение и вооружение. Каждый десантник из саперного взвода получил карабин с большим запасом патронов, по две гранаты, одну противотанковую мину.

У каждого финский нож, саперная лопатка, сухой паек из расчета на трое суток. Выдали и карманные фонарики для “беззвучного сбора”. Двое суток мы ждали приказа на выброску. Задачу нам поставили прямо перед вылетом. Объявили, что мы высаживаемся в Каневском районе Черкасской области в лесополосе под кодовым названием “Урочище цапли”, и наша боевая задача — захват плацдарма в тылу противника на правом берегу Днепра. Саперный взвод должен был высаживаться первым, по отделению (девять человек) на каждый ЛИ-2. Мое отделение попало в первый ЛИ-2 (“Дуглас”), и кроме нас в самолет загрузили грузовые мешки с боеприпасами и ружьями ПТР. В темноте мы загрузились в самолет и ждали взлета. Только где-то в 2 часа ночи наш ЛИ-2 оторвался от земли и взмыл в ночное небо.

Летели часа полтора. Страха перед выброской не было, но когда уже в самолет сел, появились какие-то”нехорошие мысли”, я думал: только бы в воздухе не сбили и в воду бы не упасть. Высадились где-то в 4 часа утра, кучно, еще во мгле все отделение при помощи сигналов из фонариков быстро собралось вместе, и сразу за нами с двух “дугласов” были сброшены другие бойцы взвода. Но никакой лесополосы поблизости не было, мы находились на открытом свекольном поле, и где-то вдали на рассвете мы увидели деревню. С нами находился замполит, капитан Топанов, он приказал немедленно окопаться и занять круговую оборону. Мы стали ждать, когда в небе появятся самолеты с десантом. Уже светало, когда мы заметили вдали двух верховых, которые вскоре скрылись в обратном направлении. Стало ясно, что мы обнаружены.

Все приготовились к бою, сразу организовали два расчета противотанковых ружей. Спустя полчаса появились несколько легких танкеток и бронетранспортеры, и завязался бой.

Наш первый бой стал для взвода последним. Первым из нашего отделения погиб мой друг Архипенко. Мы уничтожили три танкетки, я был контужен и ранен в левую руку, пуля переломала кости в запястье. Потом рядом раздался взрыв, что-то ударило меня в голову, и я потерял сознание. Очнулся уже в плену. Рядом со мной были мои друзья Чернов и Вадим Зеркин. Они сказали, что бой шел двое суток и что погибли все ребята, кроме шестерых человек из взвода, взятых в плен, а замполит получил смертельное ранение. Когда закончились патроны и гранаты и немцы спокойно взяли троих невредимых и троих раненых десантников в плен, Чернов и Зеркин подняли меня с земли и понесли на себе, но я не приходил в сознание, осколок попал мне в голову, а немцы почему-то не стали меня добивать и позволили моим товарищам нести меня, тяжелораненого и беспамятного.

Оказалось, что мы находимся в Смеле, в пересыльном лагере для военнопленных. Я обнаружил у себя в кармане свой комсомольский билет и немедленно закопал его в землю. Позже к нашей группе присоединили еще 11 попавших в плен десантников из разных частей нашей бригады. Держали нас отдельно от всех, но в Смеле никаких проверок или допросов не устраивали. Никто поначалу не спрашивал наши звания и фамилии, но я уже приготовил для себя вымышленное имя и биографию, на регистрации перед отправкой из этого пересыльного лагеря решил назваться Гуриным Григорием Данииловичем (так звали моего товарища по заводу в Челябинске), все-таки надеялся, что еврея во мне немцы не распознают, а свои не выдадут. Лагерь охраняли власовцы и предатели из нацменов. Только один раз всех десантников построили полицаи-предатели и приказали: “Жиды и коммунисты! Выходи!”, но никто в строю не шелохнулся.

Так начались для меня 19 месяцев страха и страданий в немецкой неволе.

В конце октября нас в числе других пленных погрузили в закрытые товарные вагоны и увезли в Германию, в крупный концентрационный лагерь в Штутгарте, считавшийся также фильтрационным. Военнопленных под усиленной охраной надзирателей с собаками ежедневно выводили на работу за пределы концлагеря, где рабочие команды находились на военных или промышленных объектах, а часть пленных использовалась в качестве сельскохозяйственных рабочих. Труд был каторжным, рабочий день длился по 12–14 часов. Кормили одной баландой из брюквы и гнилого картофеля, и смертность от голода и непосильного труда среди нас была очень высокой. В лагере находился за двойным рядом колючей проволоки, по которой был пущен ток, как бы “малый лагерь” — отдельные штрафные бараки, куда сгоняли польских евреев и наших пленных, не прошедших фильтрацию, заподозренных в том, что они евреи. Сюда также попадали политработники и военнопленные, пойманные при побеге или зачисленные немцами в категорию “особо провинившихся”. Фактически это были бараки для смертников, и, когда наша команда оставалась для работы внутри лагеря, мы видели, как в снег и в дождь несчастных выгоняют из бараков во двор и надзиратели издевались над ними, командовали: “Лечь! Встать! Лечь! Встать!”, пока люди не теряли сознание, а то и умирали.

Среди надзирателей был один сущий зверюга, мы этого изверга прозвали Корноухий, ему одно ухо оторвало на Восточном фронте. Я все время находился в диком напряжении: вдруг кто-то догадается и донесет, что я еврей. Или такая страшная вещь, как лагерная баня, я ведь обрезанный, увидят — и все. И ведь попался я на очередной “фильтрации”. В апреле 1944 года лагерное начальство внезапно приказало построить нас в шеренги возле бараков, и мимо каждого ряда проходили пять человек в офицерской форме вермахта, старший из них был в полковничьем звании. Рядом семенил поляк-переводчик. Они всматривались в лица военнопленных, и подозрительных заставляли говорить слова с буквой “р”, проверяли, кто картавит, затем приказывали выйти из шеренги и строиться в отдельную колонну, которую немцы направляли в малый лагерь для прохождения телесного досмотра. Во время этой “фильтрации” возле меня остановился поляк-переводчик, внимательно вгляделся в мое лицо и спросил: “Ты жидовский?” Слегка улыбнувшись, я ответил: “Нет, я русский”. Поляк тут же обернулся к полковнику, показывая на меня рукой: “Этот похож на еврея!” Полковник, мельком обратив на меня свой взгляд, только выругался: “Руссише швайн!”, махнул рукой и пошел дальше вдоль ряда военнопленных. На мгновение я вздрогнул, но, оказалось, напрасно, мне все же велели выйти из строя и встать в группу подозреваемых. Меня вместе с другими под конвоем привели к немцу, “расовому специалисту”, но я уже знал куда меня ведут, был готов к подобному обороту и приготовился к худшему, отдав себя на волю судьбы. Товарищи достали мне маленькую картонку немецкого искусственного эрзац-меда, по цвету похожего на телесный. Я просто положил слой этого эрзаца прямо туда, стараясь так скрыть отсутствие крайней плоти. Подслеповатый очкастый немец приказал мне приспустить шаровары, бросил быстрый взгляд на низ живота, и заключил, что я не “юде”. Меня отвели обратно в свой барак, и мои товарищи по взводу, увидев меня живым, как-то растерялись, лишь шепотом произнесли: “Не может быть”, потом сказали, что думали, что я уже на том свете.

Да я и сам не мог поверить в свою удачу. Неужели на этот раз пронесло!?

В бараке пошли слухи, что из нашего лагеря на днях будет отправлен “транспорт” с военнопленными в Норвегию, и, действительно, я с Черновым и Зеркиным оказались в этом транспорте. Кстати, в Норвегии, в лагере, немцы уже не охотились за “юде и комиссарами”, там вообще не было никаких проверок, фамилий у нас уже не было, только порядковые номера на бирках, висящих на шее.

24 апреля 1944 года нас погрузили в трюм грузового корабля в Штейнице, а выгрузили живых только в норвежском порту Лиллехаммере, где всех прибывших загнали в местный концлагерь. Сразу началась эпидемия дизентерии, и меня эта болезнь тоже не миновала, я оказался в лазарете. Многие больные дизентерией военнопленные не выжили, а тех, кто стал отходить от болезни, немцы отправили обратно в бараки. Пока мы лежали в лазарете, всех других пленных уже разбили по бригадам для работы на различных объектах за пределами лагеря, и из нас, вернувшихся из лазарета, создали бригаду из 12 человек, посадили на грузовик и повезли в лес, на рабочий объект. Им оказался склад-овощехранилище. Наша бригада работала в качестве грузчиков на этом складе, и. несмотря на то что за нами постоянно пристально наблюдала охрана, иногда нам удавалось спрятать и пронести через проходную лагеря по две-три картофелины для товарищей, но если немцы при обыске бригады находили у кого-нибудь картофель, то пойманного переводили на другой объект. Мы продолжали голодать, но особых зверств здесь уже не было, лагерный режим в Норвегии был мягче, чем в Штутгарте.

Вот небольшой пример. Недалеко от складов находились уборные — будки из досок.

Если кому-то из пленных необходимо было справить нужду, то, как правило, конвой сопровождал всю бригаду. Вблизи от уборных располагались во множестве деревянные клетки, в которых немцы разводили кроликов. В клетках оставались кусочки хлеба и овощей, не съеденные кролями, и нам часто удавалось незаметно для конвоя стащить из клетки кусочек хлеба. Однажды, в мае, когда бригаду привели в уборную, я тоже решил тайком от охраны стащить хлеб из клетки крольчатника. Но не тут-то было! Я открыл задвижку клетки, вытащил два кусочка хлеба, но не успел их спрятать, как передо мной из высокой травы появился высокий, здоровый немец в одних шортах (видно загорал на солнце) и заорал на меня: “Руссише швайн!!!”, и приказал показать лагерный личный номер. И тут он увидел в моей руке два маленьких кусочка хлеба (а немец, видно, подумал, что я намеревался украсть кроля). Немец выругал наших конвоиров, приказал отвести всю нашу бригаду на собачью кухню и дать всем по пачке сухих галет. А в Штутгарте за попытку что-то украсть охрана могла бы убить пленного на месте. В конце лета нас перебросили в лагерь Берген, где у самого побережья Норвежского моря немцы возводили крупный объект — железобетонное здание в три этажа, потолки и стены которого были 3 метра в толщину. На этом объекте также работали норвежцы.

Мне, как и другим, пришлось работать на разных участках этого строительства: вязать арматуру, таскать на носилках мешки с цементом к бетономешалкам. Потом норвежцы нам сказали, что этот объект предназначается для захода немецких подводных лодок на ремонт, и в начале 1945 года мы сами увидели, как на недостроенный объект зашла первая субмарина. Этот объект подвергался бомбардировкам авиации союзников.

Однажды, в январе 1945 года, когда наша бригада работала на крыше “верхнего потолка”, над портом появились англо-американские бомбардировщики. Мы их не видели, так как работали в закрытом отсеке. Внезапно появился немецкий офицер и криками приказал нам быстро спуститься на второй этаж. Тем самым он спас нам жизнь. Буквально через минуту началась сильнейшая бомбежка объекта, были многочисленные жертвы среди военнопленных и норвежцев, особенно возле бетономешалок, куда случились прямые попадания бомб.

Норвежцы относились к военнопленным очень хорошо, при возможности помогали, чем могли. Бывало, нас гонят на работу, а вдоль дороги лежат кусочки хлеба и мяса — так норвежцы поддерживали нас. Про подполье в нашем лагере военнопленных я не слышал, но в существовании норвежских партизан, групп Сопротивления, нам довелось убедиться. В одну из ночей они подорвали морской транспорт, стоящий в Бергене, и, видимо, этот транспорт перевозил продовольствие, поскольку утром в окрестностях кругом были разбросаны консервные банки со взорванного транспорта.

Норвежцы передавали военнопленным информацию о положении на фронтах, кто-то из них принимал английское радио. И, скорее всего, немцы об этом знали, поскольку на следующий день после покушения на Гитлера весь наш лагерь был выстроен на плацу и через громкоговорители была транслирована передача берлинского радио, чтобы мы, пленные, убедились, что Гитлер жив и война не окончена.

Седьмого мая 1945 года в лагерь вошли американцы. Мы сразу бросились вылавливать охранников, их убивали на месте, но часть немецкой охраны спасли сами американцы, они заперли их в одном из бывших наших бараков и не дали пленным добить всех немцев-надзирателей. Мы оказались на свободе, и не было в округе такой семьи, которая не пригласила бы бывшего пленного к себе домой. Я с тремя товарищами был приглашен в семью Эльзы Эрижен, где нас тепло приняли, накормили, одели, обули и дали с собой еще много подарков. Но все эти подарки у нас отобрали чекисты в ленинградском порту в день, когда бывшие пленные на корабле вернулись на Родину.

Норвежцы предлагали нам остаться у них, потом нас агитировали американцы не возвращаться в Россию, обещали отправить каждого “невозвращенца”, куда он захочет: в Америку или в Западную Европу. Нам американцы сразу объяснили, что за плен пощады не будет и если не расстреляют, то сибирских лагерей нам не избежать, мы по-прежнему “изменники Родины, нарушившие воинскую присягу”. Среди заключенных бергенского лагеря не было предателей, у нас даже не было лагерной полиции, составленной из бывших пленных. И когда в лагерь приезжали представители власовцев записывать добровольцев в Русскую освободительную армию, к ним никто из наших не пошел! Но никто из нас не думал, что на Родине нас просто отпустят по домам, ведь, как Сталин относится к попавшим в плен и что он считает их всех поголовно предателями, мы уже знали. Некоторые серьезно задумались над предложением американцев и в итоге согласились. Но для меня лично Родина была превыше всего. В начале июня в город Берген прибыли советские офицеры, называвшие себя представителями Советской миссии в Норвегии. Они приступили к составлению списков бывших военнопленных для депортации их на Родину. Я записался под фамилией Гурин. Вскоре большую группу бывших пленных направили в Осло, там уже ожидали отправки в Союз несколько тысяч человек. Было немало таких, которые были уверены, что по прибытии на Родину нас или расстреляют “за плен”, или дадут лагерный срок лет так на пятнадцать, и я сам вскоре так начал думать, но обратной дороги для себя не видел.

С корабля нас в порту Ленинграда выводили на берег группами по сто человек, выстраивали за портовыми строениями, вдали от чужих глаз, забирали у нас все вещи и подарки, пленных переодевали в старое солдатское обмундирование б/у, переобували в ботинки и под конвоем вели на вокзал, где “товарняками” нас отправили в Муром Владимирской области, в проверочный лагерь.

С первых же минут на родной земле отношение к нам было как к предателям. Разместили бывших военнопленных в бараках, на голых деревянных нарах.

Бить никого не били, но все время в наш адрес раздавались угрозы со стороны охраны и следователей. Уже в первые дни проверки из бараков изъяли всех “подозрительных”, отделили от рядовых бывший комсостав. Смершевцы вызывали к себе по одному и тщательно допрашивали, и где-то через неделю в следственный отдел лагеря вызвали и меня. Первое, что я услышал от следователя, было следующим: “Ты Гурин Григорий Данилович?! Садись, предатель Родины! Давай, рассказывай, где, когда и при каких обстоятельствах сдался в плен!” Я сказал ему: “Для начала я постою. А зовут меня не Гурин, а Григорий Давидович Водянский”. На мой ответ последовала мгновенная реакция, резко поднявшись со стула, следователь в упор произнес: “Так ты хочешь сказать, что ты еврей?! Тогда почему ты, еврей, находясь в немецком концлагере, остался в живых?!” Тогда я подробно рассказал следователю, в каких частях служил, какую задачу выполняла воздушно-десантная бригада, при каких обстоятельствах, будучи раненым, без сознания, я был взят в плен и что два живых свидетеля могут все это подтвердить. Когда я закончил говорить, следователь, выдержав долгую паузу, произнес: “Ну что же, пока ты свободен... Пока... Жди следующего вызова на допрос”. Спустя две с лишним недели охрана меня снова вызвала к тому же следователю, и в отличие от первого допроса он вел себя по-другому. Сначала дружелюбно предложил сесть, однако сразу сурово произнес: “Ты почему родителям не сообщил о том, что жив и здоров?” Я ответил, что не знаю, где они сейчас находятся, в эвакуации были в Челябинске, но уже два года прошло. Следователь сказал: “Мы навели справки и установили, что твои родители живут сейчас на Украине, в городе Херсон”. Он сообщил мне адрес и велел немедленно связаться с ними. Закончилась эта моя встреча со следователем на том, что он сказал: “Жди, тебя снова вызовут, но уже в другой отдел”. И действительно, следующий вызов был в отдел, занимавшийся дальнейшим направлением бывших пленных на работу в народном хозяйстве. Мне вручили временное удостоверение личности, в котором было сказано, что я прошел государственную проверку, ни в чем не обвиняюсь и преступлений перед Советской Родиной не совершал. Являюсь гражданином СССР и имею право участвовать в выборах во все органы власти страны. Направили меня на работу в город Ростов Ярославской области, на лесосплав. 10 июня 1946 года я получил полный расчет в организации, занимавшейся лесосплавом, и поехал домой в Херсон свободным человеком. Но в Херсоне, как только я встал на учет, меня снова стали тягать на проверку, уже в городское управление Министерства госбезопасности, которая продолжалась долгие месяцы. Гражданский паспорт мне выдали только через полгода.

После сороковых годов меня никто пленом уже не попрекал. В 1946 году я начал трудиться простым рабочим в Цурюпинском винзаводуправлении, позже стал бригадиром, а после получения образования работал на херсонском совхозе-заводе “Янтарный” главным виноделом, и даже был исполняющим обязанности директора совхоза-завода, был заведующим лабораторией технической и технологической оценки по испытанию винодельческих машин, а эта лаборатория считалась союзного значения. Меня наградили орденами “Знак Почета” и Трудового Красного Знамени, в 1967 году я получил авторскую премию Совмина СССР, избирался депутатом Херсонского горсовета и так далее. Везде в анкетах я честно писал, что был в плену, но мне никто за это “палки в колеса не вставлял”, после последней проверки в 1947 году претензий ко мне со стороны властей уже не было. Но я думаю, что этот мой частный случай — просто редкое везение. Многим другим плен просто сломал дальнейшую жизнь, и примеров тому я знаю множество. Ведь в конце сороковых годов я даже боялся начать поиски своих двух товарищей по саперному взводу, спасших меня и поддерживавших все время в немецкой неволе, я думал, что если напишу им, то “подставлю”, такая переписка сразу вызовет излишнее внимание к бывшим пленным со стороны органов госбезопасности.

Для меня и для большинства моих товарищей по 3-й десантной бригаде вся война сложилась в один прыжок в немецкий тыл и в один бой, ставший для многих последним. Мы не успели многого сделать на войне, и не наша в том вина. Но когда надо было пойти на смерть ради любимой Родины, сделать шаг в ночную бездну с борта “Дугласа” навстречу неизвестности и возможной смерти, когда пришло наше время выполнить приказ и пожертвовать собой — мы это сделали все как один.

Хотелось, чтобы люди помнили о погибших бойцах 3-й воздушно-десантной бригады».

Награжден орденами Отечественной войны II степени, «Знак Почета», Трудового Красного Знамени, медалями «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 16. Ящ. 21. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 7. Ящ. 24. ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18003. Д. 156. ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18002. Д. 1128. Л. 87 об. ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18003. Д. 1448. Л. 29. ЦАМО. Ф. 37. Оп. 11447. Д. 111. Л. 79, 113.