Усольцев Прокопий Семёнович
Шофер 286-го запасного стрелкового полка 43-й запасной стрелковой дивизии.
Биография
Родился в селе Алаево Томского уезда Томской губернии в большой крестьянской семье. Русский.
В Красную армию был призван Юргинским райвоенкоматом Кемеровской области и направлен в 286-й запасной стрелковый полк 43-й запасной стрелковой дивизии.
Прокопий Семёнович вспоминал: «Родился я в большой крестьянской семье в 1926 году. Рано начал работать, тогда на селе все так жили, помогать надо было. Я всего-то три класса школы окончил, время такое было тяжелое. Да и семью кормить надо было, десять душ в семье: три брата, а остальные девчонки, мал мала меньше. Вот и поучиться мне не пришлось. Отец сказал: “Хватит, поучился, пора за работу”, вот и вся моя учеба на этом и кончилась, хотя я очень хотел дальше учиться, но не пришлось.
Да детства-то у меня, почитай, не было. Посадили меня на трактор, мне лет двенадцать от роду было, с утра и до поздней ночи я с него не слазил. Трактора-то тогда были — одно название. Мы больше времени под ним проводили, чем на нем. Намаешься за день, руки к вечеру дрожат, ни ног, ни спины не чувствуешь, лицо — в мазуте, выползаешь из-под него — черный, грязный, и за руль, землю пахать надо, хлеб сеять. Мы еще мальчонками бегали, но дисциплина у нас строгая была. Знали, что за невыполнение плана и наказать могут. Вот так и жили.
Когда война началась, все мужики на фронт ушли, мы за старших в селе остались. Когда мужики уходили, крик у сельсовета стоял, бабы в голос кричали, детишки им подвывали, а мы, пацаненки, в стайку сбились, руки в кулаки сжали да слезы глотали.
То лето было жаркое, хлеб стоял стеной. Вот мы в полях и жили. Соберет мать узелок с едой — и мне в руки. А я бегом в поле, хлеб убирать надо. Работа была адская, торопились хлебушек убрать. И бабы, и ребятишки в поле с утра и до ночи. Каждый колосок на счету был. Хлеб-то почти сразу весь забирали для армии, дома оставались крохи, нужда была страшная.
К весне в поле за “тошнотиками” ходили, это картошка, которая в поле оставалась на зиму, да и то крохи, выбирали же все под чистую, каждое зернышко на счет было. Наберешь немного этой картошки, мать потом нажарит, вот и вся еда. Но тошнило от этих лепешек сильно, потому что гнилая картошка была, вот “тошнотиками” и прозвали эту стряпню.
Похоронки в село почти сразу же стали приходить. Боялись этих писем, почтальоншу ждали со страхом: что там, в сумке, письмо, что жив и воюет, или бумага похоронная. После таких писем село замирало, тишина жуткая стояла. Соседи собирались у дома погибшего, да все понимали, что не сегодня-завтра и ты получишь такую же весточку. Мать ночами стояла перед образами, молила, чтобы нас эта беда миновала, чтобы отец и старшие братья домой живыми вернулись. Вера в Бога такая была, силу людям давала, молилось, конечно, большинство, но никто никуда не доносил, знали, что без этой веры не выдюжить. Старший брат Александр погиб, а отец и еще один брат раненые вернулись домой, в Алаево.
В 17 лет меня забрали в армию. Приехал военный, собрали нас, молодежь, у сельсовета. Матери черные стояли, у многих уже мужья и старшие сыновья погибли, вот и нас стали подгребать. Загрузили в телегу — и в Юргу, на станцию, там военкомат был. Я очень хотел пойти в танкисты, но не взяли, сказали, что образования маловато. Вот я и попал в пулеметчики. Нас забрали в самые тяжелые времена, был ноябрь , мы слушали сводки с фронта, радио единственное было у сельсовета, и знали, что наши войска несут большие потери, с трудом двигаются вперед, фашисты еще сильное сопротивление оказывали. Да к этому времени мужики покалеченные с фронта стали возвращаться. Мало их было, кто без рук, кто без ног, а кто и слепой, и контуженный вернулся. Вот и рассказывали они нам о том, что на фронте творится и чего натерпелись они за два года.
Попал я в Винницкую область. Бои там страшные шли. Бомбили постоянно, немец-то он аккуратный был: бомбил по расписанию. Вот вожмешься в землю и думаешь: чтобы только не попало. А бомбы воют, этот вой в землю тебя так и вжимает. Молодые мы были, считай, мне только восемнадцатый шел, и таких, как я, много было. Кто бесшабашный был, тот сразу же погибал, а те, кто поосторожней, те как-то приспосабливались. Леса после бомбежек горели сильно, вместо воздуха — копоть да дым, а еще в атаку идти надо, приказ командира. А когда немец после бомбежки на тебя прет, а у тебя патронов раз, два и обчелся, вот тогда и дух некогда перевести. Ходили в рукопашную: кто кого — или он тебя, или ты его. А убивать всегда страшно. Идешь в бой, а у самого только мысли, чтобы не ранило, не задело.
Позже я за баранку машины сел. Поколесил по дорогам. Наши тогда уже фашистов погнали, мы только за ними поспевали. Порой едешь по дороге, где только бои кончились, и волосы дыбом. Фашисты ведь никого не жалели, ни детей, ни женщин. Вот по такой дороге продвигаешься, а она вся трупами усыпана, вместо деревень — выжженная пустота. Все подчистую выжигали. Кто оставался в живых, в лесах прятались, потом на пепелища возвращались. Едешь мимо таких, а они серыми холмиками на месте пожарища сидят, из стороны в сторону качаются. Подойдешь, тронешь такого человека, а он на тебя пустыми глазами взглянет и опять качается. Насмотрелись на горе людское с лихвой.
Дороги войны — страшные дороги. Сидишь за баранкой, а рядом автомат: кто знает, откуда немец вынырнет. Стали их гнать, они по лесам и побежали. А еще страшнее, когда по обочинам и немцы, и наши вперемешку грудами лежат, приказ ведь был: не отступать, брать населенные пункты любой ценой, вот и шли на смерть. Где руки, где ноги, а где просто голова, танки покореженные, машины сгоревшие, копоть, гарь. Это в песне поется, что пуля — дура. В жизни-то совсем другое. Сколько парней полегло от этой пули.
Конечно, по дому скучал, хотел домой скорее вернуться. Весточку из дома получишь, а сердце ноет. Мать пишет, что в деревне мужиков по пальцам пересчитать можно, и те калеки, что младшие босые, одни чуни на всех, что голодно, что от зари до зари в поле, на коровах пашут, а чаще сами в ярмо впрягаются. Про друзей погибших тоже из писем узнавали. Прочитаешь, что кто-то из ребят погиб, и как бритвой по сердцу кто полоснул. Это я уже потом узнал, что домой из моего призыва вернулось всего три человека, да и те израненные.
Младшие про фашистов выспрашивали: страшные они или нет? Мать просила беречь себя, не высовываться, осторожничать, в обиду себя не давать. И в каждом письме: когда же будет победа? Ждали, когда мы победим.
Наш солдатский генерал был — Константин Константинович Рокоссовский, часто в нашей части останавливался. Мы в это время уже в Польше стояли. Любили его солдаты за внимание и доброту. Не брезговал за стол сесть с нами, отведать, чем нас кормят. Возмущался, если ему предлагали отдельный столик и отдельное питание, поэтому, когда он приезжал, дежурные уже знали, что сядет вместе с солдатами за стол и будет кушать вместе с ними.
Про дом разговаривали, про жизнь довоенную, о будущем спрашивал, мы-то ребята еще молодые были, только войну и видели, в мирной жизни и девушку-то многие поцеловать не успели. В те времена с этим строго было. Вот и мечтали, что домой вернемся, девушку хорошую найдем, семью создадим, детей нарожаем, мирно жить будем и войны никогда не будет.
Рокоссовский был настоящий командир, не в пример нынешним. Подтянутый, пуговицы все застегнуты, и от нас такой же порядок в одежде требовал. Мы, ежели что не так, старались на глаза не попадаться, не любил он нерях. Некоторые начальники его не очень любили, справедливый был, за простого солдата — горой. Наши ждали его прихода. Тут же в столовой молодежь собиралась, про положение на фронте спрашивали, вопросы задавали про Москву, про то, как там дома, в России.
А еще примета была: ежели Рокоссовский приехал, значит, ждать наступления. Сам лично все проверял, с молодыми разговаривал, особенно с теми, кто в пополнении прибыл, молодежь тогда необстрелянная шла, собирали их скопом, два-три месяца на обучение — и на фронт. Чего с такого возьмешь? Вот и поднимали боевой дух такими беседами.
Дедовщины у нас не было, да и война шла. Это сейчас разгильдяйство пошло, а тогда командир на день раз десять остановит, проверит, все ли в порядке, как портянки у новобранцев намотаны, мы ведь за день километров шестьдесят могли намотать, а если дороги разбитые, то сутками из машины не вылезали. Да и мы друг другу помогали — кто добрым советом, кто, чаще, делом. У нас всегда с собой что-нибудь было — сухарь, кусочек сахара. Делились и этим. Бои порой сутками шли, а в распутицу да по размытым дорогам кухня могла и неделю не подойти. Да и патроны порой сутками не подвозили, вот и старались обстрелянные молодых вперед не пускать, хотя были такие, что вперед рвались. Но они быстро погибали, в первых же боях. Трусов и предателей среди нас не было. В бой шли за Родину, тогда это было святое.
Победу встретил под Прагой, там был расквартирован наш полк. День был теплый, солнечный. Утром рано 9 мая стрельба началась. Мы повыскакивали из блиндажей, сразу оборону стали принимать, думали, что фашисты атаку начали, тогда их по лесам много бродило, иногда ротами на наши части выходили. Вот мы и подумали, что такая рота на наше расположение вышла. Командир кричит: “Отставить! Победа!”
В первые минуты никто не поверил, думали, что ошибка, а потом радости было! Шапки в воздух кидали, друг друга качали, наконец-то война кончилась, домой поедем, по дому стосковались, по земле.
Вернулся домой в родное село Алаево в 1950 году. На трактор сел, землю надо было поднимать, работали и днем и ночью. За время войны истосковались по работе. А через три года в Югру переехал, пошел работать на Югринскую автобазу водителем и проработал там до пенсии более тридцати лет».
Умер .
Награды
Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Сорок лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
Даты
Источники
ЦАМО. Ф. 8547. Оп. 96270. Д. 13. Л. 96об. ЦАМО. Ф. 8547. Оп. 96270с. Д. 10. Л. 57.