Сандлер Михаил Львович
Шофер, командир взвода 349-го гвардейского тяжелого самоходно-артиллерийского полка.
Биография
Родился в мае в городе Николаеве на Украине. Еврей. Его семья перебралась в Запорожье в 1931 году, где он окончил школу и автомобильный техникум. Получив диплом, Михаил не успел начать работу по своей специальности.
В 1939 году был призван в Красную армию Ново-Николаевским райвоенкоматом Запорожской области Украинской ССР. По распределению, где главную роль сыграло окончание им автотехникума, Михаил Львович Сандлер оказался в полке в Шепетовке, готовящем мастеров для танковых частей. В школе младшего состава Михаилу было присвоено звание сержанта, и он был назначен помощником командира взвода в автороту 65-й танковой бригады, расположившейся в 70 км от Львова.
Михаил Львович рассказывало себе:
«Родился в мае в Николаеве. В 1931 году семья переехала в Запорожье. Там я окончил школу и автотехникум, но работать по специальности не пришлось. Уже через неделю после получения диплома, в июне , меня призвали в Красную армию. Попал я в учебный полк в Шепетовке, готовивший специалистов для танковых частей Киевского округа. Мой диплом об окончании автотехникума предопределил мою дальнейшую судьбу. Послали в школу младшего комсостава, и вскоре в звании сержанта я оказался в автороте 65-й танковой бригады. Бригада дислоцировалась в городке в 30 км от Перемышля, в 70 км от Львова. Служил в должности помощника командира взвода. Бригада была вооружена танками Т-26, БТ, а в автороте были машины ГАЗ-АА, ГАЗ-3А, ЗИС-5, ЗИС-6.
Армия для нас была как родной дом. Отношения между солдатами иначе как братскими не назову. Никаких намеков на пресловутую “дедовщину” или на национальную рознь в помине не было. Вы не подумайте, что я, как и многие пожилые люди, идеализирую свою молодость. Дисциплина была строгой, но мы никогда не слышали от своих командиров грубого слова или мата. Новобранцев принимали со всей душой, не смотрели на уровень образования или национальность. В 1940 году в армию пришло много “западников”, и был поток новобранцев из Средней Азии (до этого среднеазиаты, как правило, служили только в национальных территориальных дивизиях).
Многим тяжело давался русский язык или азы овладения техникой. Никаких насмешек над ними не было, терпеливо все разъясняли. Для многих армия была “пропуском в большую жизнь”, а специальность водителя в те годы была престижной. В автомобильные части набирали людей с образованием. Все солдаты были хорошо одеты, обуты в сапоги. Кормили в армии даже лучше, чем мы бы питались на “гражданке”. Кашу с мясом ели каждый день, кроме так называемого рыбного дня. Солдатам выдавали махорку, платили жалованье (кажется, семь рублей в месяц). На эти деньги покупали зубной порошок, подворотнички, но папирос приобрести себе позволить не могли, поскольку пачка стоила 35 копеек. Я не помню, чтобы были разрешены денежные переводы из дома.
Помкомвзвода получал 36 рублей в месяц, старшина-сверхсрочник имел зарплату чуть ли не 500 рублей плюс паек. Многие ребята стремились остаться в армии на сверхсрочную службу.
По поводу комсостава я скажу, что до войны, видимо, еще были сильны остатки традиций царской армии и наши командиры старались вести себя с достоинством и культурно. Например, я ни разу не видел пьяного или небритого командира. Обращались к солдатам с уважением, а не как к “быдлу в шинелях”.
А точнее будет сказать так: войну выиграли лейтенанты. Фронтовики меня поймут.
Были, конечно, приличные люди, такие как командир нашей 3-й танковой армии Рыбалко, мой комбриг Якубовский или командир соседней бригады Драгунский, которые и солдат своих берегли, и простого бойца уважали, но в основном в армии в конце войны преобладал “командно-матерный” стиль руководства.
, в субботу, вечером к нам в часть привезли в солдатский ларек невиданное доселе для простых красноармейцев “чудо” — пиво в бочонках. Ребята подходили с котелками, покупали пол-литра пива за 20 копеек. Многим из нас оставалось служить в армии последний месяц до демобилизации, и мы сидели в курилке, пили пиво и делились планами на гражданскую жизнь. Ларек работал допоздна, и мы пошли спать только в два часа ночи, а через два часа на нашу часть с неба посыпались бомбы. Потери от первой бомбежки были небольшие, но эмоции, которое мы испытали в это утро, трудно передать. Это был шок.
Вроде и знали, что война рано или поздно случится, вроде и готовились к ней, но когда видишь убитого осколками бомб своего товарища, с которым два года в казарме на соседних койках спал, на сердце становится очень тяжело... Нас готовили побеждать, а получилось, что всем “ордера выдали в Могилевскую губернию”.
Уже в пять часов утра к казарме прибежал командир моего автовзвода лейтенант Фролов, вызвал пять водителей и приказал погрузить на “полуторки” семьи комсостава и вывезти их во Львов.
Я был среди названных Фроловым шоферов. В панике семьи командиров с жалким скарбом погрузились в кузова, и наша “колонна” пошла на Львов. Ехали проселочными дорогами целый день, добрались до Львова и остановились в центре города рядом с большим костелом. C чердаков по нам стреляют. Дети из семей комсостава лежат возле грузовиков, плач стоит.
Решили мы детей напоить, заходим в близлежащие дома, просим ведро воды — никто не дал! Еще “зубы скалили”, мол, конец вам, “Советы”. В принципе, другого поведения мы от них не ожидали, “западники” нас не признавали. Через два дня только удалось погрузить семьи комсостава в “товарняк”, уходящий на восток. Вернуться в городок мы не могли, район базирования бригады уже был захвачен немцами.
Фролов приказал уходить к старой границе. Только через три недели возле Житомира мы случайно наткнулись на остатки нашей бригады, в которой уже и танков почти не было. Ребята рассказали, что призывники из западных областей дезертировали в массовом порядке, поведали, как немцы умеют воевать, одним словом, ничего радостного не сказали.
Поставили бригаду в оборону под Киевом.
Оборона наша была далеко не “стальной”. Достаточно простого примера. Стоявшая рядом с нами пехотная дивизия, набранная из запасников, получила на вооружение польские карабины, но подходящих патронов к ним не было! Солдатам объяснили: “пуля — дура, штык — молодец”.
За день до печально знаменитого трагического киевского окружения нас, троих водителей, послали в глубокий тыл, за 150 км, на ремзавод за запчастями. По дороге назад мы нарвались на бегущих в панике солдат. “Капкан” окружения захлопнулся, а наша группа из трех человек по воле случая спаслась.
После войны встретил одного товарища из бригады, он утверждал, что ему единственному посчастливилось вырваться из кольца.
На дорогах царили паника и страх. Многократно нас бомбили, многие десятки раз. Сначала отбегали от дороги, а потом многими овладевала апатия. Нас бомбят, немецкие бомбардировщики “по головам ходят”, а мы просто ложимся рядом с машиной и ждем, что Бог поможет и убережет от смерти на этот раз.
Драпали все, жизнь спасали. Отвечаю честно. Герои сорок первого года в земле сырой с той поры лежат. Выжили только те, кто в какой-то момент, потеряв надежду и веру в свои силы, отошли назад.
Мы на своих трех машинах пристали к пехотной части, вернее, нас “приписал” своим приказом командир пехотинцев. А через несколько месяцев на дороге колонну машин, шедших порожняком, остановили патрули из НКВД. Нас отделили, приказали забрать вещмешки из кабин, и всех водителей направили в запасной полк. В кабины за руль сели шоферы-энкавэдэшники. Смысл подобной замены мне не понятен до сих пор.
Четыре месяца нас “кантовали” из одного запасного полка в другой. На южных участках фронта стояло затишье, никто нас из резервных полков толпами в пехоту не гнал, надобности не было. В апреле 42-го я попал в 91-ю отдельную танковую бригаду подполковника Якубовского и в этой части прошел всю войну.
Бригада прибыла на Дон после формировки в Казани. Больше половины бригады были сибиряки, огонь-ребята. А вот кадровых танкистов в составах экипажей почти не было. Кадровые уже все под Дубно и Белостоком головы сложили.
На вооружении бригады были легкие танки Т-70 и Т-60, но уже в сентябре 42-го у нас была рота КВ. Легкие танки заправлялись бензином и в бою горели как спички. Т-34 бригада получила только после Сталинграда. Сначала бригада была двухбатальонного состава, но в 44-м в бригаде было три танковых батальона, батальон автоматчиков-“танкодесантников”, и нам постоянно придавали на усиление полк самоходок СУ-152.
Бригадой командовал будущий дважды Герой Советского Союза белорус Якубовский, начштаба был Данович.
В разное время в состав автороты входило от 40 до 120 машин. Рота делилась на взвод боепитания — 20 машин, взвод снабжения горюче-смазочными материалами, взвод обозно-вещевого и продовольственно-фуражного снабжения и штабных машин, ремвзвод. Например, в конце войны у нас в роте было до 30 трофейных машин — немецких и итальянских, от легковушек до грузовиков. Начинали мы в бригаде с нашими ЗИСами, английскими машинами и американскими “интерами”.
Через полгода мы получили первую партию “студебекеров”, переправленных через Иран. Мы смотрели на эти машины с восхищением, настолько эта техника отличалась от наших топорных “полуторок”. В кабине водителя в пазах находились два выдвижных ящика. В первом были мелкие запчасти, лампочки. Во втором ящике находилась униформа водителя — кожаные куртки, краги, кожаные шлемы с очками, и главное — комбинезоны цвета хаки с многочисленными застежками-“молниями”.
Мы, “лапотники”, никогда раньше эти “змейки”-застежки не видели. Но покрасоваться пришлось в заморских нарядах только пару деньков. Штаб бригады приказал: “Американскую форму снять! Это нарушение уставной формы одежды!”. Через день весь штаб ходил в наших комбинезонах.
Ездить мне приходилась на всех типах машин, бывших в автопарке роты. В конце 43-го я, будучи командиром автовзвода, получил звание младшего лейтенанта. В мои обязанности входила обкатка всех машин.
Было два тягача, танки Т-34 без башен и две машины-“летучки”. Ремонтная “летучка А” — “полуторка” с деревянной будкой и “летучка Б” — с токарным станком в кузове. Замена траков и даже катков, как правило, проводилась на поле боя, и ремонтники часто погибали. Командовал ремонтниками помпотех бригады подполковник Демешко, а службой тыла бригады руководил Воловщиков. Ротой технического обеспечения командовал капитан Калашников.
Из первого состава автороты до победы довоевали в составе бригады 20%, и все они были ранены или контужены по крайней мере один раз, вернулись в бригаду после госпиталей и санбатов. Кстати, процент выживших танкистов из сталинградского набора был примерно таким же — 20%.
В тыловых авточастях можно было войну пережить спокойно, но в танковой бригаде... Наша работа, как правило, была дневной, на передовой или в непосредственной близости от нее. Большинство выбывали по ранению, но и убивало шоферов у нас нередко. Тут причиной были не только привычные для нас бомбежки или артобстрелы. Часто погибали по-глупому — вместо указанной на карте относительно безопасной дороги ехали напрямик и подрывались на минах...Часто ночью в неразберихе заезжали к немцам, линия фронта не всегда была сплошной.
На Западной Украине было несколько стычек с бандеровцами, нападавшими на мелкие автоколонны, тоже не обошлось без потерь. Еще на моей памяти два боя с немцами, выходившими из окружения.
Хоть и жили мы с танкистами бригады, как говорится, душа в душу, но иногда наша жизнь зависела от танкистских “капризов”. Допустим, привезли мы снаряды к танкам. Танкистов просят по рации отвести танки назад для пополнения боезапаса. Кто-то отходил, но чаще танки оставались на месте, на линии огня или в капонирах. Загрузка производилась часто под немецким огнем. В один такой денек взвод потерял одномоментно восемь водителей. Я сам схлопотал осколки в руку и ногу, но хоть смог сесть за руль и вывезти в санбат своих шестерых раненых товарищей. Рядом со мной сидел, истекая кровью, мой товарищ — водитель с оторванной рукой.
А по поводу стрелкового боя: шоферов не сажали на броню танков в качестве десанта и не использовали как простую пехоту даже в самые критические моменты. Шоферов берегли, в то время мало кто мог водить машину, а в тылу водителей готовили на курсах по три-четыре месяца.
А обвинять полмиллиона фронтовых водителей в том, что “в штыки не ходили” и немцев не убивали по крайней мере глупо. C таким же успехом можно сказать, что полмиллиона техсостава в авиации или полмиллиона в саперных армиях и железнодорожных частях — просто “отсачковали” от передовой. Судьбу войны решила техника, и ее кто-то должен был обслуживать! Другое дело, когда на каждый самолет была орава обслуги по “...надцать” человек, да по трое политотдельцев, но не мне судить об этом, я штаты частей не утверждал. Поймите, из всех призванных в армию в годы войны, может быть, 30% солдат видели врага в лицо или были в непосредственном боевом контакте с немцами, а остальные — “обеспечение и поддержка”. Убил я точно за войну пятерых немцев и двух бандеровцев, просто мне часто фатально “везло” нарываться на врагов. А много это или мало?
В рукопашных я не участвовал, в танке в атаку не ходил, но за четыре года войны пришлось столько лиха хлебнуть, что и иному пехотинцу мало не покажется.
Вооружали водителей карабинами, но в конце войны считалось “хорошим тоном” иметь в кабине немецкий автомат. Иногда на каждую машину давался сопровождающий солдат для охраны, из роты автоматчиков бригады. Такой солдат заодно был и грузчиком. Я лично, кроме штатного оружия, имел 13-зарядный “вальтер”. Гранаты у водителей были больше “для красоты”, ну, и рыбу глушить. Я за всю войну только один раз гранату кинул, когда на бадеровскую засаду нарвались.
У нас в основном служили ребята в возрасте 30–35 лет, а в пехоте всегда крайности — или все юнцы по 18 лет, или стариков из обоза пригонят, брешь в обороне и личном составе латать. Ротой командовал капитан, бывший до войны завгаром, и отношения в роте напоминали больше гражданскую автобазу, чем уставную армейскую часть. Всех шоферов называли уважительно по имени и отчеству.
Коллектив у нас был интернациональным. Кроме славян в роте был узбек, два эстонца, татары, еврей, казах... Среди водителей моего взвода был бывший председатель донского колхоза. Был парнишка, ставший после войны профессором в Минске.
Помню водителя из бывших уголовников, классный парень. Его ненавидел один из наших “особистов”, даже “пристроил” в штрафную роту, но парень вернулся после ранения к нам обратно.
Мой близкий друг Солгунов из Саратова был старше меня на 10 лет. У него была большая семья — пятеро детей. Большинство водителей были бывшими городскими жителями, людьми с определенным образованием, а в пехоте было очень много бывших крестьян. Образовательный статус на фронте где-то с середины решал немало.
“Особисты” автороту тоже из виду не выпускали. Танкистам от них много горя доставалось. Песню слыхали про танкиста, вызванного в особый отдел? “В следующей атаке обязательно сгорю...” — актуальная на войне была песня.
Был у нас “особист” майор Самохвалов, вроде спокойный мужик. Иногда смотрит, водители картошку пекут, сядет рядом, говорит только на отвлеченные темы, “любовь-морковь”, в душу не лезет. Но его помощник в звании старшего лейтенанта держал в страхе всю бригаду.
На Украине, под Фастовом, в конце мы случайно оказались при исполнении приговора карателям — предателям Родины. Шесть полицейских из украинских карателей предстали перед трибуналом армии. Приговорили их к повешению. Еще немецкие виселицы целыми стояли, только помост был разрушен. Город мы только за два дня до этого случая освободили. На головы приговоренных надели мешки, связали им руки за спиной. К нам подошел “особист” и попросил подогнать одну машину с опущенными бортами под виселицы.
Это мы сделали, но, когда энкаведэшник спросил: “Кто за руль сядет на исполнении?”, ему ответили: “Сам за руль садись и жми на газ”.
Хоть и сказали нам, сколько советских людей эти полицаи истребили, никто из нас не хотел брать на себя “эту работу”... Если бы попросили просто гадов расстрелять, рука бы не дрогнула. Но вешать…
Комиссаров за войну столько перед глазами прошло! Был у нас комиссар Анохин, бывший директор школы из Ленинграда, культурный, образованный, а главное — хороший и храбрый человек. У него был сын, мой ровесник и тезка, который еще в 41-м погиб. Анохин приходил иногда меня навестить, сядет рядом, смотрит и говорит: “Как вы с моим Мишкой друг на друга похожи!”
Его бойцы уважали, Анохин не был пустобрехом, и его авторитет был непоколебим. Всегда заботился, чтобы все в бригаде были накормлены, одеты. И если у кого из солдат в тылу семьи бедствовали, он им пытался помочь, писал письма в местные советы. Хороший был человек.
Комиссары в танковых бригадах ходили в атаку редко, хотя у нас был замполит Аркадий Каплунов, получивший посмертно Героя Советского Союза за конкретный подвиг. На батальонном уровне политработники были обязаны ходить в атаки, а те, кто рангом повыше, — дело другое. Тут все зависело от совести и патриотизма.
В партию я на фронте вступать отказывался, все время говорил политрукам: “Не чувствую себя достойным”. После войны я в течение почти 30 лет был в Харькове единственным беспартийным начальником цеха на крупном заводе…
…В моей бригаде особо страшного антисемитизма не было. Танковые войска всегда отличались очень высоким процентом евреев и нормальным отношением ко всем “иноверцам”. А статистику по командирам танковых бригад вы, наверное, и без меня знаете. Первый мехкорпус Кривошеина, например, в армии называли не механизированным, а “евреизированным”. Я не помню, чтобы кто-то в моей роте в мой адрес на национальную тему что-то ляпнул.
Было другое явление. Очень многие евреи воевали, будучи записаны в документах русскими или украинцами. У меня в бригаде было два друга, оба Герои Советского Союза, Долидович и Заборовский. Часто сидели вместе во время затишья между боями, говорили на идиш. Файвель Долидович по документам числился Фёдором и белорусом, а Заборовский был записан в документах как Константин Васильевич и русским.
Но были и противоположные примеры. Тот же Драгунский или комбриги Темник и Секунда с подчиненными евреями говорил на идише, никого не стесняясь. У нас в бригаде был офицер по прозвищу Ха-Ха-Ха — Хаскель Хаимович Хавинсон. Он жутко психовал, когда к нему обращались “Сан Саныч” или в другом “облегченном” варианте.
Еще пример. У нас в бригаде, в сталинградском составе, воевал немец Ганус в экипаже КВ. Когда экипаж геройски погиб, всем дали Героя, кроме Гануса, просто не знали, как в штаб наградной послать. Ведь был приказ немцев из действующей армии убрать в тыл, а патриот Ганус проскочил через “особистское сито”. Но орден Ленина посмертно дали.
Очень хорошее отношение было в роте к двум ребятам, призванным в Азии. Они были городскими, русским языком владели неплохо, никто их у нас чурками, басмачами или елдашами не называл. Могли в шутку крикнуть: “Нехристь, иди к нам выпить!”, но не более.
Мне есть еще много чего на эту тему сказать, но наша беседа сейчас не о национальной политике в Красной армии в годы войны.
Водителей награждали согласно наградным листам, заполненным командиром роты. А дальше в штабе решали: кому давать награду, а кому — “в следующий раз...”
Количество рейсов на представление к награде не влияло, только конкретный героический поступок водителя.
Скажу вам, что в конце войны в нашей бригаде не было солдат, не отмеченных правительственными наградами. В бригаде стремились к справедливости в этом вопросе. А про свои награды, что я могу сказать? Медаль “За отвагу” — за сталинградские зимние бои. Там было неимоверно тяжело. Заносы снежные в метр высотой, мороз под тридцать градусов. На машины ставили снегоочистители — “треугольники”, но это почти не спасало ситуацию, проехать мы не могли. Дальше грузили снаряды на санки (другого выхода не было), и водители по пояс в снегу шли к танкам. Все время под немецким огнем, я не преувеличиваю. За Курскую дугу получил вторую медаль “За отвагу”, считаю, что по делу. Через немецкие позиции, напрямую, внаглую, под огнем со всех сторон, проехал к окруженным нашим танкам, стоявшим без боезапаса. Нас три машины прорвалось к танкистам, а четыре грузовика немцы уничтожили. Водители погибли. Орден Красной Звезды получен за переправу через Днепр, правда, вручили его уже на Сандомире. Под немецким огнем, под дикой бомбежкой сделал несколько рейсов к кромке берега, погрузил снаряды на плоты. Все, кто пытались повторить за мной этот маневр, были убиты или ранены, а мне вот повезло выжить в тот день. В самом конце войны вручили орден Отечественной войны за “боевые достижения по совокупности”, так это назовем.
Вот такая на фронте шоферская доля. Страшно на войне было всегда и всем! Но честные люди находили силы преодолеть страх и пойти навстречу возможной смерти...
…Питание наше после Курска было хорошим. Да и водители — народ тертый, каждый мог раздобыть шмат сала, банку консервов (второй фронт) и новую гимнастерку. На склады едешь, а там тыловые кладовщики только и ждут “парабеллум” или трофейный портсигар с передовой. Вот таким “натуральным обменом” и пробавлялись. Но никогда никто в автороте не посмел чего-нибудь “тяпнуть” из продуктов или из бочек со спиртом, которые мы везли со складов обозно-вещевого и продовольственно-фуражного снабжения в нашу бригаду. За такое просто свои могли убить.
Так и говорили новичкам: “Пусть начпрод ворует, он для этого на должность и поставлен, а мы у брата-солдата кусок хлеба не возьмем”.
Все водители ходили в сапогах, но гимнастерки и ватники у всех были грязные, замасленные, да и внешне мы выглядели как толпа “чумазых оборванцев”.
В конце войны в бригаде появилась мода: многие ходили в танкошлемах, подчеркивая принадлежность к танковым частям. Танковые комбинезоны в автороте не носили.
У меня в 44-м, после того как я стал офицером, появились яловые сапоги и фуражка. Так я стеснялся их надевать, чувствовал себя неловко перед своими бойцами. Шоферское взводное общество было для меня интересней и приятней, чем “командирские посиделки” и принадлежность к офицерскому корпусу.
Досуг наш был простой. В роте было несколько аккордеонов и баянов, в свободное время собирались, песни слушали да байки травили про довоенную жизнь. Я не помню, чтобы кто-то резался в карты. Никаких книг не было. Газету раз в две недели в роту принесут, так ее сразу на самокрутки пускали. Да и шутки-прибаутки в роте старались дозировать.
Один раз досталось на орехи артмастеру, который ехал с нами в тыл, отвозил на ремонт буссоль и стереотрубу. Заехали в какую-то захудалую, разоренную войной деревню. Артмастер со своими железяками начал изображать перед крестьянами фотографа, якобы буссоль — это новый фотоаппарат. Крестьяне ему несли сало, яйца, сметану. Но мы подобный юмор артиллериста не оценили. Заставили отдать продукты людям назад, да еще ему слегка по шее надавали. Нечего голодных грабить!
С куревом иногда было тяжело, даже махорки не было. В конце войны уже выдавали офицерам мешочки с легким табаком и “гильзы” для набивания папирос…
…Был один момент на Дону. Вывоз раненых с поля боя тоже был нашей обязанностью. Вывозили всех, не смотрели — танкист или из пехоты. Был дневной продолжительный тяжелый обстрел из дальнобойных орудий, но нам дали приказ немедленно эвакуировать раненых. Я хотел одному водителю это задание поручить. Смотрю на него, а он глаза прячет, бледный как стена. Поехал сам, остался целым. Водитель ко мне потом подошел и сказал: “Сержант, больше со мной такого не повторится. Письмо из дома получил, брат погиб в Керчи. Мать такого горя не вытянет, если сразу и второго сына потеряет”…
Приходилось и с власовцами сталкиваться. Самая неординарная встреча была под Бреслау. В плен попали бабы из женской агитаторской роты “Русской освободительной армии” (РОА). Отстреливались эти “овчарки” до последнего патрона. Незадолго до этого случая бригада освободила концлагерь, в котором в живых нашли лишь пару десятков узников. Все выжившие заключенные выглядели как скелеты, обтянутые кожей, и еле передвигались. И сотни трупов на земле лежат. Мы все были в жутком состоянии от увиденного. Одним словом, этих из РОА пехота порешила. Без зверства, просто расстреляли, и все…
Почти вся моя родня погибла на фронте и в немецких концлагерях. Уцелели на войне моих два двоюродных брата (Саша Балабан, Яков Стирес) и мой дядя Изя Дубов. Сестра Фаина еще с войны вернулась живой, она была военфельдшером. Так вот, все выжившие родственники воевали в танковых войсках и за спинами не прятались, каждый по три-четыре раза ранен и боевыми наградами по делу отмечен. Все воевали в разных танковых армиях. После войны, когда вместе собирались и заходила речь о фронте, какие-то крупицы информации из их рассказов в памяти остались...
…Летом наши танки вошли во Львов. Мой автовзвод оказался на той же площади возле центрального костела, на которой вечером 22.06.1941 мы стояли с семьями комсостава и не знали своей дальнейшей судьбы. Три года прошло, столько народу на моих глазах погибло, столько друзей схоронил! И вот я вернулся в то место, где для меня начиналась война. Мне тяжело было сдерживать слезы, так горько на душе было. Достал я фляжку, помянул друзей.
Вспомнил я, как ходили по домам и просили воды для детей. Приказал (не попросил, а приказал) своим ребятам всех жителей из окрестных домов согнать к нашим машинам. Набралось человек семьдесят. Никого я расстреливать не собирался. Просто вышел к этой “толпе горожан” и сказал: “Что, сволота, может, вспомнили меня?! Вспомнили, как детишкам воды дать пожлобились?! Советам конец, говорили?! Вернулись Советы! Мы вернулись, Красная армия! Ничего вам, гадам, не простим!”.
Этот день мне особенно дорог из моих фронтовых дней и ночей. Я вернулся, один из 65-й бригады, но вернулся туда! И вспоминал последнюю мирную субботу сорок первого, когда все еще были живы. Когда все еще были живы».
Награды
Награжден орденами Отечественной войны I степени, Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу», медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
Даты
Источники
ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 53. Ящ. 19. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 1092. Л. 106. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Д. 4211. Л. 31.