Маркин Виктор Семенович

Родился 26 августа 1926 года в Казани. Член КПСС с 1954 года.

В Красную армию был призван 8 ноября 1943 года Камско-Устинским райвоенкоматом Татарской АССР и направлен курсантом в 17-й учебный полк, где проходил обучение с ноября 1943 года по июль 1944-го. Потом направлен в 16-ю воздушно-десантную бригаду на должность командира пулеметного отделения 297-го гвардейского ордена Александра Невского стрелкового полка 99-й гвардейской ордена Кутузова Свирской стрелковой дивизии 3-го Украинского фронта.

В 1944 году он получил звание сержанта. За время войны, по его словам, «прополз половину Европы на животе». Он участвовал в операциях по освобождению Бухареста, Будапешта, Праги. По его воспоминаниям, самое страшное сражение происходило за венгерский город Секешфехервар. В том бою участвовало 11 танковых дивизий. В их бригаде тогда осталось в живых только 18 человек. Вечером приходило пополнение, а на следующий день происходило то же самое. Их потери были велики, и все же они победили.

После войны в звании старшего сержанта служил на Дальнем Востоке. Оттуда он вернулся домой в конце 1950 года.

Вернувшись в родное село, начал работать шофером на плодово-ягодном заводе, а через некоторое время встретил свою будущую жену Дарью.

Ветеран вспоминал:

«Я родился в 1926 году в Казани. Отца — Семёна Петровича — я еле помню, он рано умер. Мать — Елена Ивановна, еще были брат и две сестры. Старший брат — Александр, 1924 года рождения, после военного училища сразу попал летом 1943 года на Курскую дугу, на болховское направление, в самую мясорубку. Был тяжело ранен в бедро, восемь месяцев лежал в госпитале. Его комиссовали, и в 1944 году он пришел домой. После войны работал физруком в нашей деревенской школе.

Семья после смерти отца переехала из Казани в деревню Шеланга Теньковского района ТАССР. Там я учился, окончил семь классов, а потом пошел работать в местный совхоз рабочим.

Началась война. Похоронки каждый день носили. Как почтальон появится — плач, визг. Кто в плен сдался, те без вести пропали. А потом они объявились все, пришли. 34 человека из сельсовета в плену были. Те, кто в плену был, в большинстве семейные были. Пацаны-то в плен не сдавались, разве что ранят. Около 500 человек со всего сельсовета ушло. Вон, списки-то есть на памятнике. А пришли только 134.

Призвали меня 8 ноября 1943 года. Мне было 17 лет. Пацаны и выиграли войну, потому что за спиной никого не было. И страха я особого не испытывал.

После призыва я попал в 17-й запасной полк в городе Покров Владимирской области, в пулеметный батальон. Учили хорошо. Всему учили, вплоть до того, что танками объезжали. Основное внимание уделяли тактике и стрельбе из оружия.

Распорядок дня был следующий: в 6:00 подъем, физзарядка, умывание, завтрак, потом на занятиях целый день. Сначала умывальников не было, бегали умываться на озеро за два километра. Там были приготовлены лунки во льду. Умоешься— и обратно. Жили в землянках.

Меня учили на пулеметчика из пулемета Максима. Пулемет хороший, испытанный в Первую мировую войну и в Гражданскую. Впоследствии у нас эти пулеметы заменили. Стали горюновские, воздушного охлаждения. Станковый пулемет Горюнова (СГ-43) был удобнее и легче. Да и вообще лучше. Он удобен тем, что заменяются стволы, когда нагреются. В Максиме водичка-то кипит от беспрерывной стрельбы. Секунда — и заменится. К тому же Максим — тяжелый пулемет, 60 с лишним килограммов, а тяжелее всего тащить станину, очень неудобно. Но патронов мало давали на учебу. 24 патрона в запасном полку было на упражнения.

Кормили в запасном полку по 9-й норме. Давали масло или сало. Хлеба 800 или 900 граммов в день, даже белый хлеб давали. Суп варили из картошки мороженой. Тушенки американской туда вальнут — и все. Суп пахнет уборной. Всю зиму 1943–1944 годов такая ерунда была. И на второе сварят эту же мерзлую картошку, она воняет. Которые небрезгливые, те ели. Я не мог. Жидкость выловишь, остальное вывалишь.

После полугода обучения я выпустился из запасного полка и весной 1944 года попал в воздушно-десантные войска, в 16-ю воздушно-десантную бригаду. Мы стояли в Подмосковье, то ли в Монино, то ли в Раменском. 97-й гвардейский стрелковый полк. Но это уже когда на фронт пошли.

Учились материальную часть укладывать сами. Очень досконально все изучали. Обязательно сам должен укладывать парашют. Учеба длилась месяца три-четыре.

Было у меня 12 прыжков. Первичные прыжки — с аэростатов. У меня все 12 с них были. Не было у нас тогда самолетов приданных. А после войны прыгали уже с самолетов.

В основном парашюты — ПД-6 и ПД-42. ПД-42 — перкалевые, а ПД-6 — шелковые. Запасной — шелковый, а основной — перкалевый, у него материал крепкий, квадратные они были. А ПД-6 — круглые. Подвесная система-то одинаковая была у них. Нормальная подвесная система, на карабинах. А уже после войны они стали на животе соединяться. Можно было быстро отсоединиться. Конечно, не сравнишь с поздними моделями. Там нажал, и он улетел сразу.

И прыгали мы на этих на немецких парашютах. После войны уже, когда я в Приморье служил. Против наших плохие. Ломали ноги при динамическом ударе, при приземлении. Несколько прыжков — и госпиталь корпусной забили. И все с переломами. Их быстро отменили.

Таких сооружений, как сейчас, не было. Прыгали метров с двух-трех. Сделают площадку, насыплют опилок. Чтобы правильно держать руки, ноги при приземлении. Просто отрабатывали приземление. Как только коснулся земли — и сразу набок обязательно, чтобы удара сильного не было. Вышки появились после войны.

И боялись. Думаешь, люди не боятся? Это чушь. Первый прыжок я вообще без памяти приземлился. И не только я, кого ни спрашивал, так почти все. Выпрыгнул и очутился на земле сразу, и все. Сначала боялся прыгать, а потом этого не боишься, земли боишься. У меня без крови не обходилось — то ухо обдерет, то щеку стропой. Ну а когда ночные прыжки пошли, не видно же, куда приземляешься. Одной ногой на кочку приземлился и все — сломал или вывих.

Ну, если боится человек, не может он никак. Там ведь руки держишь в самолете: правая рука — на кольце, левая — на груди. Руки протягивать ни в коем случае нельзя. Если ты возьмешься только за что-нибудь, это уже мертвая хватка, человека уже не оторвешь. Были случаи. Один у нас сел, ноги спустил и схватился руками за дверной проем. Выпускающий выбивал его из самолета, разбил ему руки сапогами, а его разве выбьешь. Хоть руки отрубай. Пришлось еще раз заход делать. Через него ныряли.

Прыгали с 800 метров. До 1 км. С аэростата — 400–450 метров с самолетов ЛИ-2. На “Дугласах” сначала, потом на ЛИ-2. Патент наши, что ли, купили, но самолет тот же. Хороший самолет, надежный.

Артисты приезжали. Раз даже Зощенко, по-моему, был. Рассказы читал, про бабу, у которой зуб золотой. Это я запомнил.

С едой в бригаде было лучше. Курева в запасном полку не давали, а в бригаде давали две пачки “Беломора” на три дня. Суп давали, кашу. Пища всегда была горячая.

На фронт я попал в феврале 45-го в должности командира отделения 6-й роты 2-го батальона 297-го гвардейского стрелкового полка 99-й гвардейской стрелковой дивизии 37-го гвардейского стрелкового корпуса 9-й гвардейской воздушно-десантной армии.

Ходили разговоры, что собираются выбрасывать на Южную Германию или на Берлин. А когда уж там втянулись в бои, то потери очень большие были. Какие уж тут парашюты!

Воевать начал от озера Балатон, где немцы сгруппировали 11 танковых дивизий. Там стояла наша 5-я армия. Эту армию они смяли: часть пленили, часть перебили. Надеялись выбросить нас из Венгрии, утопить в Дунае. Там ведь ни одного бревнышка, ни одной лодочки нет.

Мы как раз в предместьях Будапешта были. Только что приехали из СССР — сразу к Будапешту. Будапешт был почти взят. Кругом горело все.

Тут нас срочно на фронт направили под озеро Балатон. Город Секешфехервар, там вот сильные бои были. Сплошная масса машин идет на нас, до 100 машин и больше, наверное. “Катюши” только и выручали, а так бы смяли. Одно время прижали так, что на берегу Дуная занимали оборону.

Под Секешфехерваром на нас вышли танки, а гранат противотанковых ни у кого не оказалось. А она тяжелая 700–750 граммов весит. Как привал, так смотришь, они стоят, выложили. “Потеряли”, в общем. Вот когда приперло, гранат-то не было. Успели окопы вырыть, около нашего окопа два танка было. Ну и сровняли они нас с землей, окопы заровняли. Танки быстро уничтожили и откопали нас. Все живы остались, никто не задохнулся. Это было самое страшное мое воспоминание о войне. Это и бомбежка.

Дальше пошли к Австрии. Двигались вперед, отступлений уже не было. А люди гибли. Каждый день гибли. Днем двигаемся, а немцы засядут где-нибудь на высотке и постреливают, как зайцев. Люди-то валятся. Потери очень большие были.

В Австрии запомнился город Поттенштайн, где меня стукнуло. Ночью мы шли по горам, пытаясь отрезать немцам пути отхода. Только вышли на возвышенность — нам навстречу немцы. Расстояние небольшое. Там я был ранен в правый висок и контужен. Это была мина из “скрипача” — немецкого шестиствольного миномета. Они выстрелили вверх по нам. Помню только дерево было, так его с корнями вырвало. Как будто кто-то подошел и стукнул по голове. Сколько валялся, не знаю. Стали собирать раненых и убитых, потащили меня за ногу, я и очнулся. Провел рукой, та в крови. Рана-то небольшая, осколок на излете был, а каски я не носил. Осколок до сих пор там и остался. Раздробило височную кость. Ротный санинструктор оказал медицинскую помощь. Потом отправили меня в медсанбат. А дальше я сбежал. Ребята пришли, сказали, что двигаемся вперед и я могу не попасть в свою часть. Этого я не хотел, и так несколько недель валялся. Из-за ранения временно потерял слух и зрение ухудшилось. До контузии хорошо стрелял из автомата, а потом хуже.

Там, в Австрии, я был награжден орденом Красной Звезды. Не знаю точно, но думаю, что за пулемет. Не давал он нам подняться. Они на высотке были. Я и еще один парень вызвались его подавить. Он пошел прямо на него, а я обходом. Он поднялся гранату бросить, его подстрелили. А я заполз с тылу, бросил две гранаты. Убил всех. Два пулемета там было, семь человек.

В Венгрии мы начали воевать в ватных брюках. Обмундирование не сменили. 50 метров пробежишь — и в мыле весь. До первого населенного пункта. Там ватные брюки выбрасывали, надевали гражданские. Потом уже, перед концом войны, выдали обмундирование, пилотки, а то в шапках ходили. Запоздали. Там ведь совсем другая погода. В начале марта там уж виноградники окапывают, а мы в ватных штанах.

Дошли до предместья Вены. Не помню, как называется город. Помню, что склады огромные были. Хрома были склады, потом эрзац-валенок из соломы. Видать, хотели еще одну зиму воевать. Но наш корпус, мне кажется, участвовал во взятии Вены. Уличные бои — это не то, что в открытой местности. Прежде чем забежать в здание, гранату обязательно бросить надо, ну и другие тонкости есть. Этому учили ротный и командиры взводов…

Артиллерия и “катюши” поддерживали все время. Полковая минометная батарея была, вот они хорошо работали, а батальонная, 82-миллиметровые самовары эти, больше по своим лупили…

У нас из Венгрии две бочки вина было. Поставили бочку и встали вокруг нее. 18 человек осталось от роты-то. Выпили, а на следующий день нас — в Чехословакию. Я участвовал в марше на Прагу.

Там недалеко от города палатки поставили. В июне где-то пошли походным строем в Венгрию. Вот половину Чехословакии прошли, Австрию целиком и в Венгрии вышли на румынскую границу. Городок Дьюла, недалеко от Сегеда. Перед Новым годом нас перебросили на Москву, станция Фруктовая, а весной 1946 года — на Дальний Восток, в Манзовку. Там я попал в автошколу. Служил дальше. Демобилизовался летом 1950 года. Последняя занимаемая должность — заместитель командира взвода в автороте дивизии.

В Будапеште нам много денег сразу выдали. Я на эти деньги бочку вина мог сразу купить. Там дешево все было на пенге. Магазины не закрывались — заходи, бери. Пару дней походили, и замки на магазинах появились.

Питание в Венгрии было хорошим. Командир дивизии наш приказал: “Чтоб солдат бегал, не жалейте, бейте скот”. Черпак вставал по стойке смирно в котле — мясо кусками было. Любые продукты были.

Приказы были — ничего не брать из пищи: отравлено, мол. Так в любую хату зайди —там окорок, колбасы, яйца корзинами, варенье любое на полках. Кусочек ветчины отрежешь или колбасы, в карман или в сумку полевую. Утром и пожуешь, и автомат смажешь. Случаев отравления у нас не было.

Ну и вино. Случай был. На окраину одного населенного пункта в Венгрии ворвались. Винные склады там были. И пошло вино. Надо идти дальше, освобождать населенный пункт, а весь батальон перепился. Заместитель командира батальона капитан Иванов приходил к нам. Ему сразу же раз — бокал вина. Он начал ругаться, а ему бокал. Попробуй, с пьяными поговори. Пьяный есть пьяный. Махнул он рукой и ушел. И все заглохло. Я вообще не пил, в рот не брал и своих удерживал. У нас двое напились, я к ним приставил по человеку, как чувствовал. “Будьте наготове,” — говорю. И вот ночью задремали (через одного спали — один бодрствует, другой спит). Я только сменился, сержанта другого разбудил, дай, думаю, немножко усну. После полуночи слышу — гранаты рвутся, стрельба, и дождичек идет. Что делать? Бужу своих, говорю, выходи быстро и за мной.

Отошли туда же, откуда начали наступать. Считается, населенный пункт невзятый. Утречком накрутили нам хвоста, никакой артподготовки не будет, а населенный пункт взять. В батальоне недосчитались 19 человек, пьяных бросили. У нас, в моем отделении, двоих утащили свои. Остальные остались на складе, напились да свалились. Взяли тогда это село на следующий день, а они все приколоты штыками, все 19 человек. Вот вино...

Пока были боевые действия, командование к этому относилось нормально. Потом стали прижимать. Во время войны я с особистами не сталкивался ни разу, только после. Если бы что-нибудь такое случилось, может быть, и показались, а так что им делать. А война кончилась — стали они работать: насилие, мародерство, грабеж — расстрел. Тройка судила, 24 часа на обжалование и перед строем. Полк строят и перед строем расстреливают...

В Чехословакии нас встречали очень хорошо, просто как на Украине. Мы через Братиславу шли. Девчат строй, с цветами и вином приходили и угощали. И под Прагой когда стояли, чехи хорошо относились. И мы к ним нормально относились, не как к мадьярам. Ведь в любую венгерскую хату зайди, там полотенце с петухами наше и написано по-русски: “С добрым утром”. Чашки, блюдца, тарелки — смотришь, все по-русски написано. Грабили они хорошо. Посылки присылали солдаты…

Оружие у немцев было хорошее, пристрелянное все очень хорошо, для точного боя. Начиная с карабинов, пулеметов, автоматов. “Парабеллум” — хорошее оружие, пистолеты у них вообще лучше наших. Автомат тоже хороший, а пулемет — и говорить нечего. Карабин хороший, точный. Я пробовал стрелять из него и из пулемета. И пулемет был у меня, и автомат, когда в обороне стояли. Гранат немецких штук 10–15, пулемет ихний, автомат, карабин, свой автомат, и через 25–30 метров. Полосу-то дают как на нормальную роту. Сидели в одиночных ячейках. Окопы нельзя было рыть, камень. Скалы, валуны, за валуны спрячешься, подтащишь чего-нибудь. Немецкие минометы хорошие тоже, особенно шестиствольный миномет, “скрипач”, крепко бил. Немецкие минометчики лучше артиллерии были.

Немецкая авиация бомбила и в 45-м году. Особенно на марше, когда к линии фронта из резерва подходишь. Бомбы бросали. До конца их самолеты летали.

Танки у них были нормальные. В одном месте на окраине города мы замешкались. Вышли наши танки, семь штук, “валлентайны” английские, коробки спичечные. И там один “тигр” был. Из-за угла выйдет, хлопнет и опять назад. Моментально он все семь подбил. Через некоторое время две “тридцатьчетверки” пришли, скрутили его. “Тридцатьчетверка” — очень хороший танк, маневренный.

Наше оружие тоже хорошее. Из ТТ не стрелял, нам он не положен был. Винтовок у нас не было. Был десантный карабин, покороче, штык такой же. Он был удобнее винтовки. Винтовка была Мосина 1891/1930 года, длинная. Хорошая винтовка когда-то была, но не против автомата. Простая очень. Если что, ногой его, лишь бы затвор открыть, да патроны очистить. Не боялась этого. Самозарядных винтовок у нас не было. Автомат был у нас судаевский. Хорош он тем, что легкий. Как игрушка. Нажал — и рожка нет. Мог стрелять одиночными. ППШ у нас не было. Прицельная дальность — 400 метров. Пулеметы станковые горюновские были, облегченные. 76-миллиметровые орудия хорошие были, 45-ки до конца были, они танки немецкие не брали под конец войны.

Использовал один раз ПТР. Пулемет не давал подняться. ПТРовца убило, я и взял. Два раза стрельнул, он заглох, не стал стрелять. И охоту отбило в руках его держать. Отдача сильная. К тому же взял ПТР, так и будешь с ним воевать. Их, как и пулеметчиков, немцы в первую очередь выбивали. Снайперов у них много было.

“Катюши” нас частенько поддерживали и обычная артиллерия. Населенные пункты брали, сначала артподготовка, потом уж идешь вперед.

В обороне носили каски, в наступлении — нет. Тяжело очень. На поясе, считай, у тебя две сумки с магазинами, лопатка (всегда), нож (тоже у всех был обязательно), гранаты, противогаз, рюкзак или вещмешок, скатка. Шинели-то побросали, конечно, тепло было, а ночью прохладно, укрывались плащ-палаткой. Я вещмешок не носил, только полевую сумку. Бритвы у меня не было. Рано было еще бриться. Противогаз я выбросил. Котелок отдал одному еврею, Доне. Он как хозяйственник у нас был во взводе. Он и вещмешок носил, и котелок, и запас продуктов у него был. “Храбрейший из жидов” я его называл. Убило его под конец самый. Чувствовал он. “Убьют меня”, — говорил. Только поднялись в атаку, и к нам с соседнего батальона скатились влево. А у нас два выносных пулеметчика были на флангах. Они сразу троих резанули. После очухались, его убило. Часто от своих теряли людей. От минометов, от неразберихи. Ведь как получилось: мы поднялись вперед, они отстали и влево завернули. Раз — и в спину нам.

Относились к немцам, как и все. Кто в плену был, рассказывал, как издевались. А мы-то этого не видели. Лично в плен я не брал, только в составе подразделения. В конце войны они сдавались группами. Руки вверх и “Гитлер — капут”. Видел и сошедшего с ума немца. Под Паттенштейном, он вылез из окопа и идет вдоль обороны прямо. Голова у него была перевязана. Он был в 30-40 метрах от нас. Шел с высотки вниз. Я стрелял хорошо и не мог попасть. И не я один стрелял. А он даже не обращал внимания. Во весь рост идет вдоль линии обороны. Так и ушел в Паттенштейн.

У нас на австро-венгерской границе сильные бои были с власовцами. Было много власовцев. Вместе с немцами они были. Четыре-пять немцев и два власовца как закрепляющая сила.

Были случаи — брали в плен. Однажды гнали пленных, и мы двигались тут. Один парень со Смоленщины узнал брата своего. Ему из дому писали, что он полицаем был. Ну и застрелил его.

Отношение к ним было как к изменникам. Мадьяры сильно дрались, крепко они дрались. Румыны — те сдавались в плен. А эти в плен не сдавались.

В моей части были русские, украинцы, белорусы. Татар несколько человек было. Сибиряки были, с Алтайского края. Кавказцев, среднеазиатов не было вообще. В основном из центральных областей все. Со Смоленщины были. Видать, сразу после освобождения взяли их в строй. С Украины люди появились, когда освободили ее. Все они были из Восточной Украины. Западники только после войны появились.

Офицеры у нас были нормальные. Относились друг к другу как человек к человеку. Никаких “по стойке смирно”. Просто отдавали приказы. Взаимоотношения солдат и офицеров у нас нормальные были, за исключением одного случая. Это уже после войны было, перед тем как двигаться в Чехословакию. У нас появился новый комбат. Построил он батальон и потребовал дать ему золотые часы. Кому-то как будто надо было на день рождения. Полезли в сумки и вещмешки. Один солдат его толкнул, второй. Те — за пистолеты, солдаты автоматы передернули. Замполит полка прибежал, спор разрешил. На следующий день этого командира батальона у нас уже не стало. Солдат ведь что в вещмешок положил, то у него и осталось. И то просили обратно отдать. Несколько раз шмон делали.

Командир полка у нас был хороший, полковник Бондаренко. Относился хорошо к солдатам, по-простому. Он был участник империалистической и Гражданской войны, пожилой уже человек. Комбатов не помню, часто менялись. Ротный наш, капитан Сокирский, лет тридцати с лишним, был до войны учителем на Украине. Он воевал до конца войны. Взводные менялись очень часто. Сразу их убивали. Ротный ведь немного позади, а взводные в боевых порядках. Их сразу выбивают, и сержанты, как я, становятся взводными.

Народу-то во взводе не было, человек 8–10, как отделение. В роте по штату 90 человек, за день наступления остается 20–30. Ночью пополнят, а за день опять…

Учили пополнение я, другие сержанты. А что там обучать: патроны получай, гранаты получай. Гранату кинуть не можешь, раз показал, как запал завернуть, чеку выдернуть, как держать. Бросил гранату, встал и вторую гранату ему в руки, чтобы бросил для храбрости, и все. Некоторые тыловики не могли и этого сделать. А в маршевых ротах солдаты после ранений в основном попадались. Если до ранения был десантником, то старались и потом к нам отправлять.

Был у нас один такой тип. Как в цепь все развернутся, он отстанет, карабин на плечо и идет сзади. Я его предупредил: “Если еще раз так получится, я тебя застрелю”. И в этот день его ранило. Снаряд разорвался. Когда обстрел идет, надо как можно быстрее вперед. А он сзади. В задницу ранило. Ну вот, инвалид. Раной этой, наверное, хвалился.

Спали только в окопах. Обычно взяли населенный пункт, занимаешь старые окопы или роешь новые. Поочередно друг друга сменяли. И так до утра. Утром позавтракаем — и вперед.

Убитых хоронили обычно в воронках. Имена, фамилии не писали на обелисках. В Венгрии памятники ставили, там и надписи есть погибших. А в стороне — какие там обелиски. Километрах в 15–20 от дорог и селений вообще никто не зарывал.

И похоронка на меня пришла домой. В окружение мы попали перед австрийской границей. Альпы начинаются там. Заблудились, зажали нас в одном месте. Лезешь, лезешь по горам, в одном месте даже до снегов дошли. Оборону заняли вечером, утром проснулись, а немцы сзади. Опять сползать надо. Сплошного фронта не было. Четверо суток мы были в отрыве. А там уж постарались, сразу похоронки разослали, что пропала рота.

Страха на фронте не было. Как только опасность, я спокойнее делался, расчетливей. Даже и не думал. Убьют, не убьют — все равно как-то было».

Награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «30 лет Советской Армии и Флота».

ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 37. Ящ. 3. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 55. Ящ. 24. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 1517. Л. 108. ВК Республики Татарстан, ВК Камско-Устьинского района, алфавитная книга № 2 призванных по мобилизации Камско-Устьинским райвоенкоматом 1941–1945 гг.. Л. 51. ВК Республики Татарстан, ВК Верхнеуслонского района. Д. 21000518. Л. 3. ЦАМО. Ф. 2150. Оп. 2. Д. 33.