Ленкова Антонина Мироновна
Механик 44-й автобронетанковой мастерской и шофер 67-го автомобильного полка 4-го Украинского фронта. Член Союза журналистов СССР.
Биография
Родилась в станице Краснокутской Области Войска Донского в семье донского казака. Отец — Мирон Павлович Ленков, кавалерист 72-го и 66-го полков Ленинградского военного округа — умер в 1936 году. Детство и отрочество провела в Ленинграде.
Когда началась Великая Отечественная война, Антонине было пятнадцать лет. Война ее застала в станице Краснокутской Ростовской области, где она была в это время в гостях у бабушки вместе с младшей сестрой Валей. Как беженцы, они оказались в Поволжье, где Антонина сдала сестру в детский дом, а сама пошла работать на машинно-тракторную станцию, зимой ремонтировала трактора, весной на них работала. В 1942 году, в семнадцать лет, ушла добровольцем на фронт, воевала на Сталинградском, Южном и 4-м Украинском фронтах в составе 44-й автобронетанковой мастерской и 67-го автомобильного полка. Антонина Мироновна — участник Сталинградской битвы, за что была награждена медалью «За оборону Сталинграда». Войну закончила в звании старшины технической службы.
В апреле 1945 году Антонина Мироновна Ленкова была награждена знаком «Отличный шофер».
Ветеран вспоминала:
«Август сорок первого года мы собирались провести в гостях у бабушки. Но уже в начале июня мной овладело какое-то непонятное беспокойство. Я стала уговаривать маму уехать немедленно. Та удивилась: отпуск у нее в августе, никто раньше не разрешит. Да и нечего там в июне делать: в августе поспевают фрукты, овощи. Но никакие слова не могли поколебать моего желания уехать немедленно. Что-то, чего я сама не могла понять, тянуло меня из города.
23 июня я пошла в станицу Боковскую в райвоенкомат. Мне сказали коротко и жестоко: “Детей на фронт не берем. Комсомолка? Вот и прекрасно. Организуй помощь колхозу”. Лопатили хлеб, чтобы не перегорел в буртах. Потом убирали овощи. Мозоли на руках стали твердыми, губы потрескались, лицо покрылось степным загаром. И если я чем-то отличалась от хуторских девочек, то только тем, что знала множество стихов и могла читать их наизусть всю длинную дорогу с поля домой. А война приближалась. 17 октября фашисты оккупировали Таганрог. Я стала говорить об эвакуации, хотя и понимала, что ни бабушке, ни маминым сестрам с маленькими детьми это не под силу. Но и остаться, подвергая опасности сестренку, за которую теперь была в ответе, не могла. До Обливской шли пять суток. Сандалики пришлось выкинуть, в станицу входили босиком. Вместе с другими эвакуировавшимися пришли на станцию, начальник станции сказал: “Не ждите крытых вагонов, садитесь на площадки, сейчас подадим паровоз и отправим вас на Сталинград”. Нам повезло — мы забрались на площадку с овсом. Погрузили в зерно босые ноги, укрылись платком, тесно прижавшись друг к дружке, задремали. Хлеб у нас давно кончился, мед тоже. В последние дни нас прикармливали казачки. Мы стеснялись брать, заплатить было нечем, а они уговаривали: “Ешьте, жалюшки. Всем сейчас худо, помогать надо друг дружке”. Я давала себе зарок никогда не забыть этой людской доброты…
…В райкоме все прошло гладко, а в военкомате пришлось повоевать. Из-за возраста, из-за зрения. Но первое помогло второму. Когда речь зашла о неполных семнадцати, я обозвала военкома бюрократом и объявила голодовку. Села с ним рядом и двое суток не сдвинулась с места, отодвигая предлагаемый им кусок хлеба и кружку кипятку. Пригрозила, что умру с голоду, но сначала напишу записку, кто виноват в моей смерти. Не думаю, что он испугался, но все-таки направил меня на медкомиссию. Все это происходило в одной комнате. И когда врач, проверив зрение, развела руками, военком рассмеялся и сказал, что я зря голодала. Но я ответила, что это я из-за голодовки ничего не вижу. Отойдя к окну, поближе к злосчастной таблице, я разревелась. И ревела до тех пор, пока не выучила нижние строки. Потом утерла слезы и сказала, что готова еще раз пройти комиссию. И прошла. Десятого ноября сорок второго года, запасшись, как было приказано, продуктами на десять суток, мы (человек двадцать пять девчонок) забрались в кузов потрепанного грузовика, по-моему, того самого, на котором нас сюда привезли, и запели “Дан приказ”, заменив слова “на Гражданскую войну” словами “защищать свою страну”…
…Мы — добровольцы! Шли защищать Родину. Мы пойдем только в боевые подразделения… Наверное, у меня был решительный вид, потому что полковник сразу сдался: в боевые, так в боевые. Двоих — в летучку, на станки, а эту, языкастую, — на сборку моторов. Если за месяц не научится собирать моторы с закрытыми глазами и не уложится в нашу норму, пойдет, куда прикажу. Думаю, что она сама еще попросится в писари… Так началась наша служба в сорок четвертой автобронетанковой полевой мастерской. Никогда не представляла себе, что армия — такое огромное и сложное хозяйство, что от переднего края далеко вглубь тянутся нескончаемые связи и каждое звено должно работать безотказно. Как воздух, фронту были нужны машины. Фронтовые водители совершали чудеса на своих видавших виды машинах. Они привозили их в нашу мастерскую в таком виде, что сами удивлялись: как она шла? Уму непостижимо.
Мы были заводом на колесах. На машинах, их звали летучки, — станки: фрезерные, расточные, шлифовальные, токарные; электростанция, заливка, вулканизация. На станках работали по два человека. Каждый по двенадцать часов без единой минуты передышки. На обед, ужин, завтрак подменял напарник. Если подходила очередь кому-то идти в наряд, значит оставшийся работал двадцать четыре часа. Труднее всего было на сборке. Здесь смен не было. Боевое задание — в сутки мотор. Работа не прекращалась и под бомбежкой. Умирали, обняв моторы. Работали в снегу, в грязи и не было ни единого случая самой мелкой недоделки. Через месяц командир части устроил настоящий экзамен. Я с честью выдержала его: собранный за двадцать три часа мотор работал на испытательном стенде как часики… На построении части был зачитан приказ о присвоении мне звания младшего сержанта….
…Я вступила в Ростов с нашими частями сразу после его освобождения. Часть, в которой я служила, была полевой автобронетанковой мастерской — это завод на колесах, вплоть до электростанции. Двигались за фронтом, подбирая подбитую технику, и возвращали ее к жизни. В Ростове нас сразу провели на территорию автосборочного завода. Теперь на этом месте вертолетный. Выгрузили, и мы тут же развернули в уцелевших цехах свое хозяйство.
В этих местах были до нас немецкие ремонтные части. Удирая из Ростова, фашисты даже не успели прихватить инструменты, и они нам здорово пригодились, когда мы собирали трофейные моторы от всяких “опелей” и “деймлер-бенцев”…
… собрал нас, девчонок, замполит, поздравил с праздником, похвалил, что здорово работаем, и сказал такую вещь: “Не все советские девушки такие, как вы. Есть, к сожалению, и другие. В газете “Голос Ростова” было объявление о том, что публичному дому для немецких солдат требуются сто красивых девушек. Так вот, в первый же день было подано триста заявлений…”
О том, как жили люди в только что освобожденном городе, мы могли судить хотя бы по тому, как нас кормили. Базы нашего снабжения отстали, и мы месяца полтора, если не больше (фронт остановился на целых полгода), ели одну рыбу. Больше наши хозяйственники ничего в городе достать не могли, не было хлеба. Наши токари, фрезеровщики ухитрялись иногда выкроить минутку, чтобы выточить алюминиевую расческу и каким-то образом обменять ее у гражданских лиц, работавших на этой территории. Махорку доставать удавалось, а соль — нет. Мне лет десять после войны снились эти огромные белые рыбьи куски в мутной воде — единственная в то время пища.
Нашу часть немцы бомбили два раза в сутки — в два часа дня и в два часа ночи. Чтобы не терять технику и людей, нас летом отвели под Мечетку. Знать бы мне тогда, что суждено дожить до победы, отпросилась бы у командира на целый день. И пришла бы на Ульяновскую улицу… о которой позже я написала книгу».
После окончания Великой Отечественной войны Антонина Мироновна поступила в Узбекский государственный университет, который окончила в 1949 году. В 1949–1959 годах работала начальником гидрографической партии, обследовала реки Северного Кавказа, Памира, Прибалтики. В 1959 году занялась журналистикой, с она является членом Союза журналистов СССР, Национального союза журналистов Украины, многие годы была членом общества «Знание». До Антонина Мироновна жила в Ростове-на-Дону, работала внештатным сотрудником газет, в штате областного радио, вела музыкальные и юношеские программы, являлась лучшим лектором Дона.
В 1976 году уволилась из штата «Телерадио Дон ТР» в связи ухудшением здоровья (была признана инвалидом второй группы по зрению), но продолжала работать внештатным корреспондентом.
В 1982 году уехала в Бердянск, продолжала журналистскую деятельность: сотрудничала в газетах, на радио, читала лекции, оказывала помощь молодым поэтам, готовила к публикации их сборники. Антонина Мироновна Ленкова является автором книг «Семейная книга», «Моя колея», «Приложение к моей “Семейной книге” и к книге “О себе и о времени, в котором довелось жить”».
В 1985 году была опубликована книга Ленковой «Это было на Ульяновской». В этой документальной повести Антонина Мироновна рассказывала о ребятах с Ульяновской улицы Ростова-на-Дону, которые во время оккупации помогали взрослым, укрывали раненых советских воинов, за что были расстреляны фашистами.
Об Антонине Мироновне сочиняют стихи, пишут в газетах, в книгах. Светлана Александровна Алексиевич в своей книге «У войны не женское лицо» рассказала о судьбе Ленковой.
Умерла . Похоронена на кладбище Бердянска.
Награды
Награждена орденом Отечественной войны II степени, медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», Жукова, знаком «Отличный шофер».
Даты
Источники
ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 33. Ящ. 24. Док. 81.