Корнеева Анна Николаевна
Шофер 485-го отдельного автотранспортного батальона 6-й воздушной армии.
Биография
Родилась в деревне Знаменка Новоторжского уезда Тверской губернии. Русская. Член ВЛКСМ.
В Красную армию призвана и была направлена на курсы шоферов в автошколу. Новобранцев учили вождению «полуторки» ГАЗ-АА. Отучившись два месяца, сдала экзамены. Ей вручили права «военного образца». В автошколе приняла присягу, получила обмундирование.
На фронтах Великой Отечественной войны — с в должности шофера 485-го отдельного автотранспортного батальона действующей армии и до конца войны была там, водила машину. Приписана была к 6-й воздушной армии, возила в основном боеприпасы, продовольствие, солдат.
Принимала участие в обороне Москвы, была награждена медалью.
Их батальон стоял в лесах и болотах Ленинградской, Тверской, Смоленской областей. Чтобы машина проехала, валили деревья, делали настил. Жили в землянках, время от времени меняли место дислокации, чтобы враг не заметил.
В батальоне было четыре роты, Анна Корнеева была во 2-й роте. Дисциплина была жесткая, везде — строем. Была у нее винтовка, которая висела в кузове, так как не входила в кабину. Была награждена медалью «За боевые заслуги».
При выполнении боевой задачи по доставке груза ее контузило. Пролежав в госпитале, вернулась в свою часть.
Прослужила до . В звании сержанта Анна Николаевна демобилизовалась из Красной армии.
Ветеран вспоминала: «Я родилась в 1921 году, но во время войны все перепутали, и раз я по паспорту с , то считаю его годом своего рождения. Родилась я в Тверской области, а жила под Москвой, в Белых Столбах — там, где Госфильмофонд.
Мы жили плохо, в бараках. Отец работал плотником на заводе, где обжигали кирпич. Помню трубу, на которой было написано “1913 год”. Вы знаете, что такое печь Гофмана? Это такая печь: внизу ставили кирпич на обжиг, а наверху засыпали уголь, чтобы он обжигал кирпич. И вот нам дали комнату на этом Гофмане, он был большой. В одном конце была комната для сварщика, и еще одна на втором этаже. Нам дали одну из этих комнат, и вот там мы жили: отец, пока еще жил с нами, и нас пять детей. Хлеба не было. Давали нам по кусочку, мы делились. Потом отец нас бросил, и мы, пять детей, жили с мамой. Учиться я не могла, не на что было учиться. Кое-что подрабатывали. Мама нас брала на кирпичный завод.
Она тоже там работала, снимала сырец. Когда делают кирпич, получается сырец, потом его раскладывают в клетки, чтобы он высох, и только потом — на обжиг. Моя мама всю жизнь там работала, и мы ей помогали, чтобы побольше заработать. Я проучилась всего семь лет и начала работать на кирпичном заводе рабочей, возила обожженный кирпич.
Моя старшая сестра устроилась в ателье шить, и меня взяли в ателье на Серпуховке. Я там училась на портного. Шила, немножко зарабатывала. Поступила в текстильное ФЗО — это Краснохолмский комбинат, улица Осипенко — и проучилась там 2,5 года. У меня есть справка об окончании ФЗО. А потом началась война. Тогда мне было 19 лет.
Когда началась война, нам дали за 2,5 месяца вперед зарплату, выдали вещмешки. Я жила за городом, в Белых Столбах, и ездила каждый день. Но когда началась война, на Павелецком вокзале не было ни одного поезда, и мы пошли пешком 50 км: от Павелецкой до Белых Столбов по Каширскому шоссе. Когда началась война, нас, молодых, стали посылать сбрасывать “зажигалки” с крыш. Все это было очень страшно. Когда пришла домой, пройдя 50 км, был налет на Москву. Конечно, их отгоняли, но на Домодедовский район немцы сбросили бомбы.
Меня послали на трудовой фронт под Серпухов, пилить лес для противотанковых заграждений. Мы пилили крупный лес продольной пилой в 2 метра от земли. Ходили в валенках, мокрые, холодные, голодные. За нами прислали машину, в кузове была солома, и мы приехали домой. Есть было нечего. Там стоял пакгауз, где была мука, и ее всю растащили. Я помню, что тоже ходила туда. За один мешок возьмусь, он тяжелый — потом за второй. Принесла немножко муки, мама пекла оладьи. Я решила написать заявление, пойти на фронт. От голода и холода. Нас бросил отец, матери было тяжело.
Дали нам повестки, и мы поехали в военкомат. Привезли в Дмитровский район в Талдом. Там нас учили вождению машины —“полуторки” ГАЗ-АА. Мы учились два месяца, сдавали экзамены. Я сдала хорошо. Нам вручили права, они были “военного действия”. В автошколе мы принимали присягу, нас там обмундировали, дали юбки, гимнастерки, правда, не по росту. Стали приучать нас к дисциплине: никаких “Мань” — “Товарищ Дмитриева!”.
Когда мы все сдали, нас отослали в сортировочный пункт. Я попала в 485-й отдельный автотранспортный батальон и до конца войны была там, водила машину. Я помню, командиром нашей роты был Волошин. Когда мы приехали в эту часть, мужчин, которые сидели за нашими машинами, отравили на передовую, а нас посадили на эти машины.
Мы были при 6-й воздушной армии, возили боеприпасы и все, что нужно было. На нас все время были налеты. Аэродром был в 5 км от передовой. Как 12 часов, так “рама”, это немецкий разведчик. Крутится, вертится. Наши стреляют по нему, но его ничего не брало. В конце концов мы сделали ложный аэродром в 5 км от настоящего аэродрома. Мы возили песок с карьера на этот аэродром. На одной стороне были саперы, на другой мы. И вдруг налет. Командир командует: “Заводи машины, уезжаем!” Мы уехали, а потом нам рассказали, что все саперы погибли: они не могли ни уехать, ни убежать. Мы уехали на машинах, приехали в часть, но там у нас тоже погибли двое: в них попали осколки. Вообще, у нас много погибало.
Потом мы освобождали Ригу. Там были страшные бои, у нас очень много погибло. Нам ездить, тем более по одной, не разрешали: латыши нападали на нас. Там же хутора: едешь, ничего не знаешь. Стоит стог, а оттуда лупят из пулемета или винтовки. Сколько погибло! Мы всегда ездили в середине колонны. Несколько человек из нашей части там осталось, погибли там. В 1947 году мы ходили к ним на кладбище.
Мы все время стояли в лесах. В населенных пунктах никогда не стояли, только в лесах. Я все время была в действующей армии, у меня так это и написано в документах. И так до конца войны я была в этой части, в 485-м отдельном автотранспортном батальоне. Очень много мы работали. Я так похудела, только потом стала поправляться.
Машину сами обслуживали. Ленинградская, Тверская, Смоленская области: это все болота. Иногда мы сами делали настил. Валили деревья, чтобы проехать, — мы же все время застревали. Хорошо, что мы ездили не одни, с нами были мужчины. Я к «полуторке» привыкла, и запросто обслуживала ее, где нужно подкрутить, подвертеть. Мы все пропахли бензином. Машина надежная, она выдержала все, молодец. В 1943 году нам эти машины заменили “студебекерами”, нам их не давали, мы не могли справиться, они очень тяжелые.
Мы жили вместе в женской землянке. Нам, конечно, ребята помогали. А потом нас осталось мало: Тоня, Аня Афонина, Катя и Маша Буланова, у которой муж был здесь. Мы были примерно все одного возраста. Тоня была моложе меня. Летом мы ездили в комбинезонах, а зимой, когда холодно, давали брюки, шапки, полушубки. Юбки были, мы их стирали без конца, они у нас стали прямо белые от стирки. Были кирзовые сапоги; ботинок с обмотками не было. Иногда сапоги были не по размеру. Разносятся, так меняли. Нижнего женского белья не было. Никаких лифчиков не шили.
Нам, как девушкам, нужны были предметы личной гигиены. У нас была доктор Фаина Яковлевна Каплан. Она почему-то нас не любила, была такая старая, страшная. Придешь к ней: “Дайте хоть немножко марли или ватки”. — “Ничего нет. Вот, вам дают обтирочный материал для машины, выбирайте из него”. А мыться как? Зимой вообще было страшно. А летом мы останавливались около какого-то водоема, мужчины налево, мы направо. Купались, мылись. Наверное, было какое-то мыло. Вши были. Когда прислали швейную машинку, знали, что я умею шить, — и я чинила белье для мужчин. Чинишь, а по швам одни гниды, просто ужас. Но привыкаешь — как будто так и надо.
Когда едешь по населенному пункту, если есть парикмахерская, можно постричься. У нас был парикмахер. У меня были короткие волосы. У Тони были длинные волосы, но так не надо было. Вши заводились, помыть не всегда можно. Никакой косметики не было.
Дисциплина была хорошая. Командир части держал нас в кулаке. Волошин, командир роты, в основном нас держал: это он нас отобрал на сортировочном пункте. В батальоне было четыре роты, мы были во 2-й роте. В столовую мы ходили строем и из столовой строем. Не разгуливали!
В неделю раза три ходили на стрельбища, нас специально учили стрелять. Я стреляла очень хорошо. Нас учили стрелять даже из пистолетов, но их у нас не было.
Когда проезжали мимо мест боев, видели: едешь по болотам, то рука торчит, то нога. Наших собирали, а немцев нет. Лежали мертвые немцы. Некоторые снимали часы, но мы этого не делали. Было страшно.
Когда ездили в командировку эшелоном, давали сухие пайки, американские банки с колбасой, хлеб давали. Мы стояли в одном месте долго, там построили кухню и готовили нам обед: кашу, щи. Кормили ничего, голодными не были. У нас был котелок, в сапоге ложка. Но я там все зубы потеряла. У меня очень болели зубы, а зубных врачей не было. Едем, например, видим красный крест. Я подхожу: “Болит зуб”. Врач говорит: “Надо лечить”. — “Нет, тащите”. Все зубы повытащили!
Когда мы пришли в часть, нам давали табак, а потом отменили и стали давать шоколад. Я была очень этим довольна. Нам давали 100 граммов солдатских, и я их всегда отдавала. Я никогда не пила: организм не принимает.
Однажды мы ехали колонной, на нас был налет. Нам командуют, чтобы мы заглушили машины — и в кювет. Мы все туда завалились, немец стал строчить. Мне засыпало голову, я ничего не соображала. C контузией я лежала в госпитале, плохо видеть стала. Очень боялась, что отстану от своей части, упрашивала отпустить. Ко мне приезжали друзья, девочки, и я им говорила: “Вы только скажите, чтобы за мной приехали, забрали меня. А то уедете, я вас не найду”. Меня обратно забрали в часть. Некоторое время я лежала в землянке, потом прошло.
С летчиками общались очень редко. Мы даже не знали, где они живут: по-моему, в деревне. А самолеты стояли в лесу. Нас однажды летчики пригласили: они узнали, где мы. “Девочки, приходите на танцы”. Мы собрались, пошли, была зима. Пришли в комнату — там музыка, все танцуют, и мы тоже стали танцевать. Вдруг открывается дверь, заходит дежурный по части: “Прекратите музыку!” И нас под конвоем оттуда домой. Потом нам три наряда вне очереди на кухню: картошку чистить, возить воду из речки на лошади. Над нами солдаты издевались. Бывало, мы идем, кричат: “Девочки, пойдемте сегодня на танцы!” Больше мы никуда не ходили.
А в батальоне были танцы. Одна девушка пела очень хорошо. Пели, танцевали и солдаты, и офицеры. Но только из нашей части, чужих не было. У нас был баянист. Мы его попросим, он нам поиграет. Но это было очень редко. Обязательно нас куда-то посылали: то продукты везти, то солдат. В основном мы очень много строили аэродромы. В минуты отдыха я домой писала. Мама очень переживала.
Были и романы. Тоня встречалась с майором. У нас был один офицер Бережной со своей женой: Вера Бережная была вольнонаемная, писарь в штабе.
Мы в конце демобилизовались. Меня устроили на работу на кирпичный завод. Был 1946 год, когда я стала там работать: сначала кассиром, выдавала деньги рабочим. А потом работала бухгалтером-расчетчиком. В 1947 году я вышла замуж, у меня родилась дочка. Относились ко мне хорошо. Не было такого, что “фронтовичка”, никто не оскорблял. Они меня знали, жила я очень бедно, от бедности и ушла на фронт.
…(Показывает фотографии.) Это начальник штаба, а это моя подруга Тоня, почтальон нашей части. Она ездила на машине по штабам, привозила корреспонденцию, газеты. Здесь санитарка Катя, а это медсестра и начальник особого отдела. Слева сидит начальник особого отдела. Все поумирали уже, а раньше мы встречались по 30 человек у Большого театра. Маша Буланова умерла в Риге. Аня Афонина жила под Москвой, в Мытищах. Тоня недавно умерла. Остальных всех потеряла…
Война — не женское дело, конечно. Но помощь от нас была большая. Многие работали на кухне. У нас был повар-мужчина с женой. Если человек нормально, хорошо себя вел, то он должен был участвовать в войне! У меня два брата — участники войны: один с 1923-го, другой с . Одна из двух моих сестер вышла замуж и уехала в Алма-Ату. Когда началась война, ее муж погиб, у нее остался девятимесячный ребенок».
Награды
Награждена медалями «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За боевые заслуги».
Даты
Источники
Военный комиссариат Москвы. Ф. Тушинский РВК. Д. 21000222. ЦАМО. Ф. 121. Оп. 12936. Д. 120. Л. 26. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 44677. Д. 581. Л. 189. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 28. Ящ. 12.