Касевич Владимир Филиппович

Родился 6 августа 1921 года в селе Бобрик Балтского уезда Подольской губернии.

Ветеран вспоминал:

«Я родился в селе Бобрик Любимовского района Одесской области. В семье нас было пятеро. При НЭПе жили хорошо, сытно. У всех хозяйства были, по вечерам ходили друг к другу в гости, выпивали. Все было. Потом началась коллективизация, у всех все позабирали, и начался голод. Один за другим умерли все дети, кроме меня. У меня на руках умирала грудная сестричка. Ротик открывает: “Дай, дай”. До сих пор вспоминаю и плачу. У отца брат был в нашем селе, он ездил на повозке — раскулачивал людей. Я, когда уже один остался, вижу, он едет с продуктами какими-то. Я подошел и начал просить есть, а он меня прогнал. Когда совсем невмоготу стало и почувствовал, что умираю, пошел в Одессу, пешком. Мне тогда было 14 лет.

Пришел в Одессу на станкостроительный завод имени Ленина. Сел под дверями и плачу. Тут вижу: идет пожилой еврей, я — к нему: “Дяденька, возьмите меня на работу, я очень хочу работать”. А я по возрасту не подходил, но он сжалился и устроил меня к себе в цех. Меня накормили, я там полакомился от души. Я старательно учился, и через некоторое время мне дали первый разряд, хотя в моем возрасте этого не полагалось. Но я был очень старательным и успевал сделать деталей больше, чем многие взрослые. Еврею я этому очень благодарен, он меня учил, и благодаря его доброте я выжил. Если бы не он — я бы помер с голода.

Началась война, и нас эвакуировали на Урал. Мне и 16 не исполнилось еще.

Это я, когда на фронт просился, накинул себе несколько лет. И потом, когда с войны вернулся, документы надо было получать. Меня спрашивают: “Какого года рождения?”. Я и сказал: “21-го”. Тогда как было? Приходит человек в военкомат, его спрашивают: “Сколько лет?”. А он: “Не знаю”. Сирота, например, не помнит, когда родился. И смотрят на него — на вид лет 30: “Ну пусть будет 30, будешь такого-то года”. — “Хорошо”.

Ну и вот привезли нас на Урал, а у меня там никого нет, еды нет. И я решил идти на фронт, там хоть кормили. Пошел в военкомат. Отправили меня во 2-й военно-воздушный десантный полк, в Саратовскую область. Оттуда в конце 41-го попал на Северный Кавказ. Там бои страшные были. Мы больше всего огнеметов боялись. Немцы ими часто пользовались, а у нас их не было. Это такая вещь страшная, струя огня все выжигает. А спрятаться негде. Там земля плохая, сплошные камни. Приказывают окопаться, два раза копнул, а дальше лопатка не берет. И вот насыплешь себе немного камней и лежишь, слушаешь, как пули мимо свистят.

Один раз вызвал к себе особист, говорит: “Будешь слушать, что бойцы говорят, и нам докладывать”. Я ему: “Я доносчиком никогда не был и быть не собираюсь”. Угрожать начал, а я молчал. Он видит, что не поддаюсь, и отстал.

Потом меня переправили на Кубань. Мы там долго в плавнях стояли, иногда по грудь в воде. Убитых негде похоронить, трупы рядом плавают раздутые.

Еды не было, камыши ели. Очистишь его, там эта мякоть внутри. Как-то раз привезли нам пшенную кашу, а в ней — рыбьи головы. Ну кто ж так делает? Пока везли, рыба стухла, там эти черви завелись. Привезли, значит, а есть некому: почти всех побили. А я такой голодный был, набрал этой каши в каску и ем, прямо с головами глотаю. Целое ведро, наверное, съел. А ночью мне так плохо стало, такой понос пробрал. Кровью ходил, думал, помру. В печени эти черви завелись, я с тех пор на пшенку даже смотреть не могу, никогда ее не ем.

Потом меня перевели под Грозный. Там случай был такой. Нас время от времени отводили в тыл на переформирование, пополняли. И вот, значит, выдали нам НЗ — по два сухаря, черные-черные, как зола. Это, мол, вам на два дня. Ну а мы еще с одним солдатом съели их сразу. А был на этом пункте какой-то старшина, из этих, которые от фронта увиливают и перед начальством выслуживаются. Рябой весь. И вот, решил он нас построить и проверить Н3. Смотрит, а у нас с тем товарищем уже его нет. Начал кричать, мол, кто вам разрешил? Ослушались приказа, значит, предали Родину. Ну и повел нас расстреливать. 3авели за дом, уже одежду сняли, и тут идет какой-то высокий чин: “Это что такое?” — “Так и так, предателей расстреливаем, ослушались приказа, съели НЗ”. — “Тебе-то что до их НЗ? Не тебе его есть. С первой же маршевой ротой на фронт пойдешь”.

И послали. Первый же обстрел — кто-то из своих гранату ему в окоп кинул. Такая сволочь была.

Был и в Сталинграде. Уже после боев. Мы мимо шли, там разрушено все.

В рукопашной доводилось участвовать. Немцы боялись рукопашных, потому что у них штык короткий, а у нас длиннее. И винтовки длиннее.

Под Грозным меня опять ранили — контузию получил. Контузия — это такая гадость, хуже ранения.

Всего был ранен четыре раза: два легко и два тяжело. Отправили в госпиталь в Челябинскую область. Собирались демобилизовать, я не годный был к службе. А куда я пойду? Дома немцы, а здесь хоть кормят. И я записался в 50-й запасной полк стрелком на штурмовик Ил-2. Они сначала одноместные были, пилот сам летал, а потом начали сзади в кабинах пулеметы устанавливать. Вот я за этой турелью был. Там я уже отъелся, кормили вдоволь, по пятой норме. И добавку можно было взять.

Кормили по нормам всех: пехоту — по третей норме, моряков — тоже по пятой, кажется. Выше норма — лучше кормят.

После обучения направили в 618-й штурмовой полк 1-го Белорусского фронта. Там воевал до конца войны. Один раз нас сбили, летчик погиб, а мне опять повезло, ранило.

Я когда в этом полку служил, у нас песня была, мы сами сочинили. По мотиву “Раскинулось море широко”.

На Рейхстаге расписывался. Войну закончил сержантом. Мне говорили: оставайся, дослужишься до офицера, но я домой хотел. Вернулся и поселился в Одессе. Охранял штаб Жукова в Одессе, он некоторое время у нас был.

Такой человек был! Очень многое для победы сделал, солдаты его очень уважали. Приходил, каждый раз с нами за руку здоровался. Говорил: “Солдаты, за ваш подвиг Родина вас никогда не забудет”. Потом мне вырезали одну почку и легкое: в почке осколок был. Схоронил мать. Женился. Она у меня такая добрая была, никому злого слова не скажет...

Сталина я уважаю. Он скромный человек был. У него одна форме была, ходил в ней, не шиковал.

Награжден я медалями, а половины нет уже: покрали, пацанва залезла, пока меня не было, в хату. Вот каску жалко, я всю войну в ней проходил, ел из нее, она мне как друг была. Сохранить хотел, на холодильнике у меня лежала. Тоже выкрали. Я ходил потом, просил: “Ребята, каску мою верните, на что она вам? Я вам за нее заплачу”…

Как-то прислали к нам с пополнением (это где-то 42-й год уже был) одного парня с девушкой. Пополнение постоянно приходило: бывает, только появился человек — и в первом же бою гибнет. А меня вот как-то Бог миловал. Так вот они поженились недавно, а когда его призвали, она за ним пошла. Так любила его. И вот, первая же ночь, то ли закурил кто-то, то ли костер разожгли. Слышу только свист и взрыв. Миной их накрыло, прямо наповал. Их и еще двоих. Мы похоронили всех. Так плакали солдаты, прямо плакали, что не успели пожить молодые. Вот так...».

Награжден орденами Отечественной войны I степени, Славы III степени, медалями «За оборону Кавказа», «За взятие Берлина», «За освобождение Варшавы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО. Ф. 33. Оп. 44677. Д. 592. Л. 227. ЦАМО. Ф. СПП Раменского ГВК. Оп. 568861. Д. 12. Л. 208. ЦАМО. Ф. СПП Раменского ГВК. Оп. 568861. Д. 36. Л. 108. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 24. Ящ. 15. ЦАМО. Ф. СПП Раменского ГВК. Оп. 568871. Д. 60. Л. 241. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 44. Ящ. 17. ЦАМО. Ф. 8391. Оп. 294246. Д. 9. Л. 88.