Гузанов Геннадий Иванович

Родился 8 ноября 1921 года в деревне Стрельниково Костромского района Костромской области в крестьянской семье. Окончил семь классов школы, после чего работал слесарем на льнокомбинате имени В.И. Ленина. Русский.

В апреле 1941 года был призван на службу в РККА. Попал в Туркмению, в Туркестанский военный округ, в район Кушки, в 84-й отдельный мотоинженерный батальон погранвойск, занимавшийся строительством аэродромов.

С июня 1941 года — на фронтах Великой Отечественной войны. В городе Мары был сформирован 222-й отдельный инженерно-саперный батальон. В районе Гжатска батальон подвергся нападению немецких парашютистов. Остатки 222-го батальона и пополнение московских ополченцев в Малоярославце были слиты в 38-ю инженерную саперную бригаду. Позднее перешел в бригадную разведку.

10 февраля 1942 года был награжден медалью «За отвагу». В 1942 году Гузанов закончил краткосрочную танковую школу и стал механиком-водителем танка Т-34. Но танкистом он пробыл недолго. В одной из атак танк подорвался на мине, и Гузанов получил тяжелую контузию. В августе 1943 года он вновь был направлен в инженерные войска

20 августа 1944 года ефрейтор Г.И. Гузанов, сапер 222-го инженерного батальона 38-й инженерно-саперной бригады, награжден медалью «За боевые заслуги» за обнаружение и разминирование при переправе через реку Стырь фугаса из 15 противотанковых мин.

6 ноября 1944 года награжден медалью «За отвагу» за доставку материала для создания переправы под ураганным минометным огнем противника и разминирования моста для дальнейшего продвижения пехоты.

21 марта 1945 года сержант Гузанов награжден орденом Отечественной войны II степени за то, что в районе Штольценфельде под огнем противника проложил 40 метров жердевой дороги для переправки танков.

К апрелю 1945 года сержант Г.И. Гузанов командовал отделением 222-го отдельного инженерно-саперного батальона 38-й инженерно-саперной бригады 61-й армии 1-го Белорусского фронта.

3 апреля 1945 года сержант Гузанов награжден медалью «За оборону Москвы».

Особо отличился во время форсирования Одера. Гузанов получил приказ собрать паром для переправки на западный берег Одера в районе Ной-Глитцена двух артиллерийских расчетов. В первый рейс он переправил одно орудие с расчетом и боеприпасами. Во второй раз паром был поврежден вражеским огнем, и тогда Гузанов бросился в воду и закрыл пробоину, что позволило доставить и второе орудие с расчетом и боеприпасами на западный берег. Несмотря на повреждения парома, Гузанов совершил еще один рейс, переправив сразу три 76-миллиметровых орудия с расчетами. Действия Гузанова способствовали успешному захвату плацдарма на западном берегу Одера.

31 мая 1945 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за «образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство» сержант Г.И. Гузанов был удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1946 году в звании старшего сержанта Г.И. Гузанов был демобилизован. Вернулся на родину. До 1949 года работал в колхозе. Затем был слесарем на костромском льнокомбинате. После работал сварщиком на судомеханическом заводе, затем рабочим-сварщиком и рабочим специального монтажного управления в Костроме.

Из интервью Геннадия Ивановича:

«Родился я в обычной деревушке, в четырех километрах от Костромы. В ней все жители — Гузановы. Сто домов, и все Гузановы. Одни ж родственники вокруг, хоть и дальние. Вспоминается мне — жили очень тяжело. Не совсем чтобы голод, конечно, но все-таки… Семья у нас была большая, пять человек. Отец в колхозе работал конюхом, мать — в поле… В общем, ничего особенного. Потом армия. Раньше ведь как считалось — в армии надо отслужить обязательно. Не могло такого быть, что я не пойду, больной там и прочее… Тогда все были здоровые. Когда комиссию проходили, отчислений не припомню, брали всех подряд. Призвали нас в 41-м году. Кто-то из ребят уехал в Кутаиси в Грузию, мы же попали в Туркмению, в Туркестанский военный округ, в район Кушки. Ехали туда долго. На каждой станции, помню, стоим, стоим… Когда к Ташкенту стали подъезжать, верблюдов увидали. Что это за чудо, живой верблюд!

И в поезде, и по приезде кормили очень хорошо. Мы попали во второй эшелон, в 84-й отдельный мотоинженерный батальон погранвойск. В основном занимались строительством аэродромов. Жарко там, конечно. Первое время тяжеловато пришлось, — обмундирование-то носили такое же, как у всех, за исключением шляп, — но потом привыкли…

Когда война началась, всех собрали на политинформацию, — был у нас один политрук, лейтенант. И вот он сообщает: “Товарищи, вот, без объявления войны немцы напали на западную границу нашей России-матушки. Наступление, бомбардировки, все прочее, прочее…”.

Потом уж появилось чувство — война есть война. В городе Мары сформировались. Это был 222-й отдельный инженерно-саперный батальон. Не чувствовалось тогда, конечно, еще никакой организованности. Нас, русских, было мало. В основном узбеки, туркмены, таджики… По-русски они плохо разговаривали. Но и мы, и они старались как-то понимать друг друга. Только командир эскадрона и начальник Особого отдела были кадровыми военными. Лет по десять отслужили уже…

В Марах сформировались, и повезли нас на фронт. Не мы успели опомниться, как очутились под Гжатском. Остановили нас на запасных путях, потому что с запада беспрерывно шли составы. Мы видели, как скот гнали в Россию, поближе к Москве. А часа в два утра вдруг дежурный по эшелону кричит: “Боевая тревога, боевая тревога! Немец спустил большой десант”.

Покуда мы выскакивали из вагонов, кто в чем, кто — в кальсонах, кто — в рубашке… Тут началось. Смотрим — сверху десант, полно их. Солнце взошло. Кто-то что-то кричит… машинист бежит вдоль вагонов, кроет нас на чем свет стоит: “Давайте, разгружайтесь, вашу мать! В плен попадем”. А с запада от Смоленска уже прут вовсю в направлении Гжатска. И вроде в форме, но уже без оружия! Двое таких типов к нам подходят, говорят: “Куда хоть вы лезете-то? Окружили вас. Уже Смоленск почти что взят. Бегите!” Выдали каждому из нас по пять патронов к карабину. А что эти пять патронов!. Пук-пук — и все. А эти висят на парашютах и стреляют, стреляют. Я еще подумал, как хоть они так делают-то, кто его знает…

Самолетов было много. Летят, разворачиваются, из них эти черти сыплются как горох. Не одна сотня парашютов. Спускаются ниже, ниже, ниже… Паника поднялась, и тут уж все… Появились первые раненые. Паровоз заревел, дал задний ход и ушел. Остались только в том, что успели на себя надеть: кто — брюки натянул, кто — гимнастерку. Тут кто-то кричит: “Ликвидируй десант! Делай как я!” — нашелся какой-то младший лейтенант. А офицеры… Были офицеры, да все вышли. Нет никого! Командира эскадрона нет, политрука нет — все разбежались.

Сколько-то нас собралось вокруг лейтенанта. А он матершинник такой попался, давай ругаться: “Да что мы, не мужики, что ль?!” Ну собрались… А чего дальше делать-то? Патронов нет. Оборону занять негде, подготовить ее нечем. Стоим, молчим. Вокруг нас с запада безбрежной рекою бредет скот. И эти, в униформе, опустив глаза, идут. Оружие бросили, побежали… А бежать-то некуда. Ну, побежишь. Так ведь все пути все равно через Москву. По-другому не пройдешь. Поймают — трибунал.

Лейтенант сказал: “Что же вы, ребята! Вы давайте. Нельзя бежать! Лучше уж пускай немцы убьют, чем свои. Под трибунал попасть — позорище!” Там нас собралось человек 10, может, 12, не помню. Но отступать все равно пришлось. Обошли мы Гжатск стороной, лесочком, и пошли в направлении на Малоярославец. Там таких особо крупных лесов нет, одни подлески да кустарник. По дорогам уже нельзя было идти, немцы обстреливали здорово. Кругом стрельба: сзади стреляют, впереди стреляют, и сбоку стреляют… Откуда, в кого, кто стреляет? Ничего не понятно. Жрать нечего. Пока до Малоярославца шли, никто куска хлеба нам не дал. Попросишь чего, в ответ только проклинают. Перебивались черте чем… Вот ведь кошмар какой был в 41-м, форменный кошмар. Тяжело вспоминать такое. В слезы бьет… Брели, брели, вдруг в какой-то момент крик: “Стой! Стрелять буду!” Оказалось, удачно вышли. Какой-то солдатик стоял, направлял выходящих из окружения на пункт сбора. Говорит: “Давайте, топайте в Серпухов”.

Особо нас не проверяли после выхода из окружения. Пришли в этот Серпухов, на аэродром. “Кукурузнички” стоят, вокруг казармы большие, — в них механиков готовили. Начали мы там формироваться. Из нашего батальона народу совсем немного осталось. Куда-то все ушли да разбежались. И вот на остатках этого нашего 222-го отдельного инженерно-саперного батальона была сформирована 38-я инженерная саперная бригада. Пришло большое пополнение. Очень много было москвичей, и в основном пожилых.

Изучали подрывное дело. Учились ставить мины и их разминировать. Дело к зиме пошло. Уже холодновато стало, все замерзло. То ли уже в октябре, в ноябре ли немец подошел на 12 километров к городу. Нас бросили на помощь, чтоб он Серпухов не взял. Вот тут уже упорные пошли бои, да такие жестокие, — так он рвался.

Окопались. Сначала индивидуальные ячейки. А потом по ночам уже стали траншеями соединять. Потом со временем как-то попривыкли. Каждый день обстрел: артиллерия, минометы… Днем обязательно авиация. Да что там днем! Они нас обстреливали круглые сутки. Между нами и ними — нейтральная полоса. Ракет напускают, фонари повесят на парашютах. Страшно, конечно. Обстреливают день и ночь. А у нас и артиллерии-то не слыхать. Но мы с позиций так и не отошли.

Ночью они включали репродукторы, мол, русские, сдавайтесь, жиды, коммунисты, и в таком духе, — такая пропаганда была. А то еще листовками забросают. Морально угнетало, конечно. Ведь как ни крепок человек, а все равно, сердце ёкает. Сами ж видим, что у нас дела не больно хорошо идут. А вот во время боя уже не до того, там лишь бы самого себя спасти. Делаешь все на автомате: стреляешь, отбиваешь атаку… Между окопами примерно метров 400. Вот они идут. Метров 50 или 100, может быть, прошли, мы открываем огонь. Прижали их к земле. Они полежали… и откатываются.

Не знаю, как мы все это выдержали. Потом нас сменили. Пришла сибирская дивизия. Мы-то совсем поистрепались — зимнего не было ничего, шинелишка одна. Да и потери понесли серьезные. Опять вывели на формировку. Бригада являлась резервом Главного командования, и поэтому если вдруг где-нибудь да что-нибудь, так обязательно мы — в ту дырку затычка. Разведка, допустим, доносит, что появились танки и пехота противника. Значит, там надо обязательно поставить противотанковые мины. И вот всю ночь ползаешь, ставишь минные поля, таскаешь противотанковые мины, — за ними ездили в Тулу, там минный завод был. Погрузи, выгрузи, перетащи, поставь… Потом ямку лопаткой выкапываешь, в нее кладешь этот деревянный ящик. Ставишь одну, через пару метров другую…

Потом приходишь к пехоте, а тебе сообщают, мол, танки пошли, и 8–10 из них подорвались. Командир пехотного взвода или командир роты говорит: “Молодцы, ребята. Хорошо поставили! Вы нам очень помогли”.

У нас, помню, катались танки “БТ”. Маленькие такие. Только по асфальту могут ходить. Придет, постреляет чуть-чуть и сразу сматывается. На месте не стояли. Так же “катюша”, два залпа сделает и уходит. Обычно они приходили ночью. Ее термитный снаряд в темноте летит, красный весь. Первое время их быстро засекали, и сразу по ним начинали бить.

В начале 1942-го, когда прорвали оборону немцев, первым взяли городишко Кондров. Там еще неподалеку Кондровская фабрика. Нашему командиру отделения дали задание перерезать дорогу Кондров — Калуга, чтобы техника немецкая не ушла через Калугу на Козельск. С пополнением пришла школа курсантов. Ребята все такие молодые, здоровые. Мы должны были их провести через лес на то шоссе.

Курсантов этих на лыжи поставили, мы — впереди. Всю ночь мы шли на лыжах. На шоссе вышли как раз перед Калугой. Не помню сейчас, сколько там до Калуги оставалось, может быть, километр, может, два. Курсанты залегли у дороги прямо в снег. Вооружены они, конечно, были так себе — в основном винтовки, и один ППШ на взвод. К нему еще три диска по семьдесят патронов. Если все зарядишь, они тяжелые такие. Я замучился его чистить. А если диск целиком выпустишь, получается раздутие ствола. Ствол раздувается, плюет, и пуля уже не летит, а просто падает. Сначала они были совсем плохие. Потом качество улучшилось…

Отряда этого у себя в тылу немцы никак не ожидали. Они просто шли по дороге, а тут такое дело… И ведь там ни налево, ни направо не побежишь. Такие сугробы намело — куда не ступишь, везде провалишься. Да еще сзади подгоняют. Технику немцы побросали всю.

Потом Калугу взяли, весна началась, и пошли на Козельск, потом на Сухиничи. Вот там нас остановили, и уже пошли серьезные бои. Как раз распутица, Ока вышла из берегов, разлилась, ни пройти, ни проехать.

Потом с пополнением новый ротный пришел. Он до этого был политруком роты в стрелковом батальоне. Сам с Пинска, белорус или еврей. Узнал, откуда я и прозвал “Костромой”. Хороший был мужик, Михаил Израилевич звали его. И фамилия что-то наподобие Ковалевич.

12 июня 43-го года начальник разведки армии собрал армейскую, дивизионную и полковую разведки. Я тоже присутствовал, от 38-й бригады. Нужно было прорезать проходы через проволоку. Ведь у каждой передовой полосы заграждения выставлены. У немцев там еще банки подвешены. Дотронуться нельзя. Начнешь ножницами резать, банки стучать начинают. И они такой огонь открывают, что мало не покажется. Сколько раз тыкались — гремят.

Проход сделаешь, сам и пойдешь, со своими ребятами. Иногда берут с пехоты человека два-три, — поддерживают нас.

А немцы тоже к нам ползали с разведкой. И ведь брали нашего брата, брали. Как утащат кого… Идешь, а лейтенант начинает материться: “Такая мать, старшину утащили”. Пошел, видно, оправиться. Кухня ж пришла ночью. Обычно по ночам кормили или рано утром. Выследили и все. О-о, те еще умельцы, почище нас. Здорово с этим делом работали.

Первый раз мы взяли итальяшку, “макаронника”. Погода, помню, была дождь с ветром. Нам на руку такая погода, ни шума, ни крика — ничего не слыхать. Ну, прошли. Один у нас немножко говорил по-немецки, но плохо. Нащупали провод, — по земле шел. И мы перерезали его — знаем, что кто-то придет соединять. Глубоко мы прошли тогда — километров на пять в глубину. Сначала все лежали, ждали. Смотрим — идут два итальянца. Они — слабенький народ. Ты ему дай понять, что его в тыл заберешь, он тебе — “Ради бога”, сопротивления не будет оказывать. Только наклонились они к проводу, тут же повалили, тряпку в рот, чтоб не шумели. Провод же сами соединили и ушли. Ночью добрались к передовой, проход сделали… Тишина! Еще минут десять полежали — тишина. И сразу — раз, через окопы, и дальше. Тут откуда только сила берется. Эти двое тоже бегут.

Потом дня через три особист мне говорит: “Слушай-ка, Гузанов, ты ведь плохого языка-то привел”. Я говорю: “Почему это?” — “Да потому что итальянцы твои — пустое место”. — “А я откуда знал, итальянцы или немцы. На них же не написано”.

Постоянных в разведке нет. Кого-то убьет, кого-то ранило. Другие приходят. Надо натаскать. А что еще за человек он, да как он себя поведет. Другие, бывает, боятся. С одним попали под обстрел. Он как заорет. Как на такого надеяться? Я потом не стал брать его.

В одном месте перед позициями тянулась болотина. Немцы там не держали постов, только простреливали с правой и с левой стороны. Получался проход метров в 300–400. Вот по этому участку ходили. Но потом немцы его закрыли.

Автоматы у них хорошие были. Мне они больше, чем наши нравились. Я потом постоянно немецкий автомат таскал. Одна проблема — было плохо с патронами.

Однажды попали под обстрел. Мне все посекло осколками: шапку порвало, спина — словно кошки драли, задница, пятки сапог… Слева и справа двоих убило на месте. Мы остались вдвоем на нейтральной полосе…

Три контузии, и несколько раз был ранен. По контузиям… В 41-м мне здорово досталось, попал под бомбежку. Мы с передовой шли, а тут немцы налетели. Бомба недалеко разорвалась. Меня наполовину завалило землей. Контузило крепко. Плохо соображал, язык не слушался.

Первое ранение получил, когда днем пошел понаблюдать за немцем. До этого утащили у немца какой-то прибор — труба да два очка. А она тяжелая такая оказалась. Потом только уж я узнал, что это стереотруба, очень удобно — в траншею приходишь, выбираешь местечко и наблюдаешь за немцем. Вот с этой трубой в лесу возились. Полез на елку, за что-то схватился, голову повернул и пуля попала в рукавицу. Прострелили руку. Потекло. Я опустился, говорю: “Снайпер”. — “Где?” — “Сзади бьет”. Мы сразу залегли, расползлись… Я перевязался. Стали наблюдать, где он сидит. Смотрели, смотрели, потом один говорит: “Вон, в мешке сидит, на елке”. Обошли его, давай обстреливать. Мешок весь изрешетили, где он сидел. На шум пехота бежит: “Что у вас случилось?” Да вон висит там. Потом его срезали и тот прямо с мешком полетел вниз. Мешок теплый, винтовка с оптическим прицелом… Ребята сказали, что это финн.

Второй раз ранили в ногу, попали в мякоть, у них в тылу. Они бродят везде, если засекут, так, бывает, еще и с собаками. Как на хвост сядут, так гоняют до тех пор, покуда не добьются своего. Как-то летом собаки наш след зацепили. Мы бежать. Хоть где-нибудь воду найти, чтобы отстали. Метались, метались, потом болотинка попалась небольшая. Вот мы залегли в нее. Немцы подбежали, простреляли все. Упорно они по кочкам стреляли. Потом тишина. Когда прижмет, хоть целиком под воду полезай. А так в этой жиже лежишь, только голова торчит. В общем, ту ночь бросили все, вернулись назад пустыми.

Первую медаль “За отвагу” я получил за бои под Серпуховым. Хорошо воевал. Потом были ордена Красной Звезды и Отечественной войны. Потом еще одна медаль “За отвагу” за дела в разведке, потом — “За боевые заслуги”, а потом вот Героя присвоили.

У нас в бригаде были плавающие американские амфибии. Нужно было форсировать и закрепиться на немецкой стороне и не давать немцам подойти к берегу, то есть занять плацдарм. В первую ночь пошли — не получилось даже подойти к берегу, нас сбили. Мы поплыли на двух амфибиях, я шел на головной. Вдруг удар. Из “панцерфауста” влупили прямо под самый нос. Ее перевернуло. Успел крикнуть: “Скидывайте одежду!” Все что у меня было, я все снял, сбросил. У Одера течение быстрое. Кого-то ранило, кого-то убило, кто-то утонул… Меня прибило к берегу на нашей стороне. Нас задержали, орут: “Кто такие?” Я говорю: “Мы из 38-й бригады. Форсировали мы. Нас сбили…” Оружия нет, документов нет — ничего. Трусов-то не носили, только подштанники да нательные рубахи. Дали нам штаны какие-то, гимнастерки… Справки были о ранении, я носил их в кармане — утонули. Ну, черт с ними, утопил так утопил.

Пару дней прошло, а приказ-то не выполнен. И мы по новой пошли. Второй раз двинули уже на подсобных средствах. Я плыл на лодке. На передовую пришел генерал Крюченкин, начальник разведки армии, сказал, что нас будет поддерживать целый полк 76-мм пушек. Поставили их на прямую наводку. И где чуть-чуть огонек, туда сразу три — четыре снаряда. Немцев к берегу вообще не подпустили. В этот момент мы подплыли к берегу. Со мной пошло семь человек. Подошли, высадились, сразу заняли оборону. Дал зеленую ракету, что я достиг берега и закрепился. Сразу начали наводить переправу. А понтоны уже были заготовлены. Их только вывели, и их течением сразу понесло на нужное место. Так все это четко и слаженно было сделано. Часа два еще мы постреляли, немцев к берегу не подпустили. Как понтоны навели, так сразу потащили пушки, пошла пехота. Потом эти понтоны закрепили на якорях. Потом тяжелые понтоны навели, по ним танки пошли. А утром вскрыли плацдарм, пошли в наступление. Авиация поднялась, и на 90 километров в глубину прорвали.

Вернулся я в свое подразделение, ротному доложил, что задание выполнил. Из семерых нас осталось в живых только трое.

Героя вручили уже после войны. Прямо в Германии. Построили всю бригаду. Зачитали приказ.

Кроме Одера у меня были еще две реки: Жиздра и Березина. На лодках их форсировали… В 1944-м в поиск почти вообще не ходили. Уже не требовалось, сами идут с белой тряпкой. В Польше под Лодзью без особых усилий взяли обер-лейтенанта. Мы вчетвером шли, и вдруг кто-то кричит: “Вот, немец идет”. Залегли в кустики, и, когда сравнялся с нами, мы навалились на него. Он что-то особо и не сопротивлялся.

Мы охраняли большой авиационный завод в Штеттине. Меня тогда поставили заведующим столовой, — за продукты отвечал. Склады там стояли громадные. Повара приходят взять пшена, муки… Все без весу, сколько утащат. Я с одной немкой был знаком. Она как придет ко мне, я ее угощаю. Поест немного, а остальное в баночке несет своему пацану, сыну. Я потом спросил: “У тебя какой киндер-то? Сколько лет? Пусть в столовую приходит, я его покормлю”. Вместо одного появилось три! Сидят, ждут. Я рукой махнул поварам. Кашу в тарелку — шлеп! Они аккуратно поели, поблагодарили, посуду сдали в мойку. На следующий день — пять человек. Потом 15 пришло! Как обед, так все сидят на завалинке, глазенками меня ищут. Мишка повар говорит: “Слушай, Гузанов, что это за немецкая армия? Сколько их можно кормить?” — “Да ладно! Все равно выбрасывать же будешь”.

Случайно с ней познакомился. Она все меня офицером звала:

“Господин офицер, вы такой добрый. Вы хорошо наших детей кормите. Это так хорошо”. А я ей: “Жалко, что ли”. И как-то все сидят, кушают. Смотрю — едет генерал Крученкин. Думаю: “Вот сейчас он мне сделает”. Тот зашел в столовую, посмотрел, вышел и в коридоре меня ждет. Как все ушли, зовет меня: “Ну, как, товарищ завхоз, дела?” — “Товарищ генерал, остается еда. Чтоб не выбрасывать, кормлю немецких детей”. — “Молодец! Это правильная политика. Никого не бойся. Делай так и впредь! Пускай немцы смотрят, какие мы”.

Немцы, конечно, шикарно жили. Коровы все упитанные, крупные. На каждой кухне плита. Все хорошо одеты. Смотришь, по дорогам велосипеды стоят, и никто их не охраняет. Чего им не хватало? Все у них было. Сколько я этим вопросом задавался. Им ведь понадобились наши богатства. В 1942-м кое-кто из пленных рассказывал, что у них все было распределено, кому какой участок, земля, фабрика, заводы и все прочее. Вся Россия. Километры только забыли посчитать до Владивостока».

Занимался общественной деятельностью, в годы советской власти был неосвобожденным секретарем парторганизации управления, в котором работал. Являлся членом Совета ветеранов.

В 1985 году награжден орденом Отечественной войны I степени.

Участник военного парада в Москве 9 мая 2000 года. Почетный гражданин Костромы. Умер 18 апреля 2016 года. Похоронен в селе Стрельниково, Костромской области.

Награжден орденами Ленина, Октябрьской Революции, Отечественной войны I и II степени, двумя медалями «За отвагу», двумя медалями «За боевые заслуги», медалями «За оборону Москвы», «За взятие Берлина», «За освобождение Варшавы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО Картотека награждений. Ш. 24. Ящ. 14, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686044. Д. 4492. Л. 23, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 982. Л. 76, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Д. 2877. Л. 216, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Д. 7562. Л. 296, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 1402. Л. 186, ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686, 196. Д. 4443, Лист: 221, ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 13. Ящ. 1. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 793756. Д. 12. Л. 217. Герои Советского Союза. — М., 1987–1988. Голубев Е.П. Боевые звезды. — Ярославль, 1972.