Глухов Алексей Гаврилович

Родился 12 февраля 1925 года в деревне Колбасино Зарайского уезда Рязанской губернии. Русский. Член ВЛКСМ.

В Красную армию был призван 7 января 1942 года Ладским райвоенкоматом Мордовской АССР.

В период Великой Отечественной войны Алексей Гаврилович Глухов служил в воздушно-десантных войсках. Участвовал в форсировании реки Свирь на Карельском перешейке и Балатонской операции в составе 6-й воздушно-десантной бригады, которую потом преобразовали в 297‑й стрелковый полк.

Ветеран вспоминал.

«С 1941 года я учился в станкостроительном техникуме в Егорьевске, под Москвой. В разгар экзаменов и грянула ожидаемая и все же неожиданная война. В тот самый воскресный день мы услышали по радио выступление В.М. Молотова о вероломном нападении на СССР фашистской Германии. Запомнились последние слова из выступления: “Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами”. В этом тогда, пожалуй, никто не сомневался. Через несколько дней я сдал последний экзамен и отправился в родной Зарайск. Работал слесарем, нарезал резьбу на лимонках, а после работы проходил курс допризывной подготовки. Еще одна обязанность рабочих той поры — помогать колхозам убирать урожай, ведь всех работоспособных мужчин призвали в армию. В октябре нас направили на строительство оборонительных сооружений под Москвой — “на окопы”, как называли их в народе.

Ребят из Зарайска моего года рождения — 1925-го — призвали 7 января 1942 года, что характерно для того времени борьбы с религией. Этот день выбрали именно потому, что многие праздновали Рождество, пусть и “подпольно”. У нас в доме мама тоже зажигала лампадку. Направили меня в Московское пулеметно-минометное училище, но начальник медслужбы забраковал: в нем, говорит, 46 кг веса, его плитой придавит (минометчикам тогда приходилось носить специальную плиту для миномета). Так я оказался в городе Марксштадт на Волге — там жили немцы до выселения в Казахстан.

В Марксштадте формировался 7-й запасной воздушно-десантный полк. Три месяца мы мучились в жутких условиях. С одной стороны, жили в добротных, построенных немцами домах, а с другой — еда была очень скудная: утром каша из сои и маленький кусочек американской колбасы, на обед — суп из сои и перловая каша, на ужин снова соя. Соя была китайская и почему-то пахла керосином. К счастью, давали 800 г свежего хлеба и по два кусочка сахара — утром и вечером. И при этом не было воды — немцы перед высылкой завалили все колодцы. Умывались снегом, который за день подтаивал, а ночью замерзал, превращаясь в крупинки, раздиравшие лицо.

Один из моих сослуживцев, племянник конструктора танка Т-34 Кошкина, однажды, не выдержав, словно чеховский Ванька Жуков, написал дяде письмо: “Дядя, забери меня отсюда, а то помру”. Как оказалось, наши письма читала не только цензура, но и командование. Письмо зачитали перед всем полком с соответствующей проработкой: когда наши люди гибнут под Харьковом, еще есть такие малодушные маловеры и т.д. Больше племянника Кошкина я не видел, но думаю, что дядя ему все же помог.

В сентябре 1943 года перед форсированием Днепра штаб фронта решил забросить на правый берег шесть воздушно-десантных бригад. Сталин настоял на трех, выбрав наобум нечетные: первую, третью и пятую. Я был в шестой, это меня и спасло. Часть десантников летчики сбросили в Днепр, другие приземлялись на огневые точки. Многих немцы расстреляли еще в воздухе. Спаслись лишь небольшие группы. После этого провала наверху решили в тыл забрасывать только разведчиков по 10–12 человек. А десантников стали использовать как пехоту. Нас так и называли — “крылатая пехота”. В отличие от обычных пехотинцев нас лучше одевали и кормили. Десантники находились под непосредственным управлением Ставки Верховного Главнокомандования и использовались для нанесения наиболее важных ударов.

21 июня 1944-го наша 6-я воздушно-десантная бригада, которую потом превратили в 297-й стрелковый полк, форсировала реку Свирь во время знаменитого удара с юга по Карельскому перешейку. После него Финляндия вышла из войны. Финны поначалу отказывались это сделать, боялись немцев, тогда маршал Мерецков, командовавший Карельским фронтом, попросил у Сталина дивизию. Тот дал целый корпус: три дивизии — 98-ю, 99-ю и 101-ю. Я был в 99-й. И мы из Ногинска до Карельского перешейка пять дней мчались без остановки. Не успевали даже поесть, боялись останавливаться, от нас требовали: скорее, скорее… Правда, остановились на станции Паша — рядом эшелоны с продовольствием, снарядами, орудиями, и с утра до вечера солдаты их разгружали, разгружали… чуть не падали.

В Карелии сплошные болота, вместо дорог — гати. Это когда бревнышки лежат — и хлюп, хлюп, по ним мы и ходили. Форсирование началось в 12 часов дня. Свирь река быстрая, широкая — 400–500 м шириной. Три часа обстреливали противоположный берег. Грохот стоял невероятный. Потом командование решило узнать, кто из противников на том берегу уцелел. На берег посадили разведчиков с телефонными аппаратами, сделали 12 настоящих плотов, к ним прибили муляжи — фанерные фигурки, раскрашенные зеленой краской, и выбрали 12 добровольцев, которые плыли и эти плотики толкали. Финны решили, что идет настоящая переправа, и по плотам начали стрелять. Разведчики их засекли и окончательно уничтожили.

Писатель Виктор Астафьев в последние годы критически оценивал весь ход войны. Какой, говорит, патриотизм? Шли, мол, под прицелом пулеметов. Это не так. Когда на Карельском фронте потребовались 12 человек, которые толкали бы в воде эти бутафорские плотики, построили полк и спросили: “Кто хочет идти?” Никого не посылали насильно. Вызвались человек 100, из них выбрали 12. Они выплыли на тот берег и вступили в бой, и самое интересное — все уцелели.

Воевать, по моим наблюдениям, шли охотно, особенно в первые дни войны. Дело в том, что до войны пропаганда защиты Родины была поставлена на небывалую высоту. Внушалось, что мы окружены врагами, на всех семинарах, съездах, докладах говорилось, что есть два очага войны — Япония и Германия. Но в 1939 году, после пакта Молотова — Риббентропа, как отрубили: немцы из врагов превратились в союзников. Тем не менее показывали фильмы про Щорса, Чапаева, Котовского, все настраивало на победу, жили, словно в военном лагере.

С 5-го класса учились стрелять, сдавали нормы ГТО 1-й и 2-й степени. Девочки осваивали санитарное дело. Даже о позорной советско-финской войне, на которой мы потеряли столько, сколько было всего в финской армии людей, по радио говорили, как мы героически боремся, несмотря на мороз. Но как раз в это время — 1939 год, зима, холод — в родной Зарайск, от которого 160 км до Москвы и 600 км до Ленинграда, привезли раненых с финского фронта. Обмороженные, голодные. Я подумал тогда: как же так, ведь говорили, что мы готовы к войне. Почему же госпиталей для раненых не сделали, чтобы их не везти за столько верст в Зарайск? Помню, это меня поразило.

Но даже когда 16 октября 1941 года немцы вплотную подошли к Москве, в народе все равно была уверенность в победе. Отчаяния, волнения не было.

В марте 1945-го шло большое наступление. Наша 1-я ударная армия стремительно промчалась из Польши через Румынию в Венгрию до города Монор, потом 350 км шли пешком по ночам (по 70 км за ночь) от озера Балатон к Дунаю. 13 марта пришли в окопы, 16-го началось наступление. Для прорыва фронта — узкой полосы в 200–300 м — выбрали нашу 99-ю дивизию, из нее 297-й полк, из четырех батальонов полка — наш батальон, а из четырех рот батальона первой в прорыв пошла наша рота. Зная, что немцы пристреляли наши окопы, мы за три ночи вырыли ложные окопы метров за 100 вперед и утром туда перебежали. Надо было сидеть и ждать команды “В атаку”, но то ли от волнения, то ли от страха мы выпрыгнули и побежали — человек 200. А нашим артиллеристам дали команду стрелять в течение двух часов, они и стреляли. Мы уже вышли на немецкую сторону, а они все стреляют. Под этот огонь попал и штаб батальона. Замысел был хороший, а результат получился плохой. Но беда не только в этом. Чувство страха больших военачальников перед великим вождем губительно на войне.

Нам дали команду идти в наступление 16 марта, но утром выпал туман, ничего не видно. Наступление перенесли сначала с шести утра на 12:00, потом на 16:00, хотя туман держался. Толбухин, командующий фронтом, побоялся сказать Сталину, что самолеты взлететь не могут, чтобы поддержать нашу пехоту; что необходим танковый корпус. Мы наступали без поддержки танков и авиации. Война уже кончалась, а люди гибли. На прорыв поочередно шли все четыре роты. Первую за полчаса почти всю побили, за ней вторая прошла еще 200–300 м — и ее уничтожили, потом следующая. К вечеру от батальона осталось человек 17–20, и я в том числе. Командир погиб еще под нашими снарядами. Батальоном командовал молоденький лейтенант, ему было года 22, меня, 19-летнего, взял ординарцем. Утром просыпаемся — по рации дают приказ: взять деревню. Лейтенант скомандовал: “Батальон (а в батальоне, повторю, человек 20) слева, короткими перебежками, вперед”. К счастью, в деревне немцев уже не было. Но само ожидание, что тебя сейчас встретят огнем, было жутким.

Потом уже подошли другие батальоны, и мы мчались к Вене без боев на мощных американских “студебекерах”.

Американцы были нашими настоящими союзниками. Мы питались американскими колбасами, тушенкой. Банки были по 750 г и по 1 кг, открываешь эту банку и ешь, ешь, ешь. Шел поток продовольствия, оружия. Плохо, что эту помощь замалчивали, а потом, когда она закончилась, проявляли недовольство…

Наших солдат по самым скромным подсчетам погибло вдвое больше, чем немцев. Когда я писал о Куликовской битве, меня ужаснули потери русских войск на Куликовом поле — из 100 человек в живых оставались только 10. Так вот из нашего поколения — родившихся с 1918 по 1925 год — выжили один-два из сотни. Больше всего погибло тех, кто был в армии к началу войны: и в плен попали, и в боях пали, бесславно, в общем-то. Но замечу, что в этом вопросе не все так просто. Сейчас часто слышишь: как это ужасно, куда смотрели власти? Однако в отличие от Советского Союза другие страны немцы прошли за две-три недели: и Францию, и Бельгию, и Голландию, на Югославии только споткнулись.

Перед войной многие военачальники были репрессированы — от командиров батальона и до маршалов, поэтому нужно было время, чтобы научиться управлять войсками, отступать — в уставе вообще не было такого вида боя, как отступление, а времени учиться не было. Из-за этого много наших десантников полегло за Днепром. Продовольствия, патронов — на три дня. Ну выпрыгнули, а дальше что? Куда бежать? Кто командует?

Много солдат бессмысленно погибло при взятии Берлина. У Сталина была навязчивая идея: к каждому празднику — великую победу. Берлин он хотел взять обязательно к 1 мая. Было устроено “соревнование”: какой фронт — под командованием Конева или Жукова — первым войдет в Берлин. А такой подход ведет к неисчислимым потерям.

Мое отношение к освещению военных событий в художественных произведениях наших дней: если в советское время преимущественно рассказывали, как мы хорошо воевали, то сейчас крен в другую сторону. Меня возмущает, что главными победителями вдруг стали штрафные батальоны. Это неправда, они составляли незначительную часть основной массы войск. Так что обе крайности плохи. Врать не надо, печатать всякие небылицы. Не надо заниматься фальсификацией, протаскивая какую-то свою идею. Даже художественное произведение должно основываться на конкретных, точных фактах. Валерия Новодворская как-то накануне Дня Победы на миллионную аудиторию заявила: не надо было устраивать войну против Гитлера, и вообще, стоило сдаться — лучше бы жили. Почитайте опубликованные документы о том, что с нами собирались сделать, — большой трудовой лагерь: мужское население уничтожить, образование не выше четырех классов и принудительные работы под присмотром немцев.

Довольно много объективных книг о войне: конечно же, “Василий Теркин” Александра Твардовского, “В окопах Сталинграда” Виктора Некрасова, “Живые и мертвые” Константина Симонова. По этой книге сняли очень хороший фильм, в котором замечательно сыграл Анатолий Папанов. Там как раз правдиво показано, как шло отступление в первые месяцы войны. Если говорить о фильмах последних лет, то из тех, что я видел, лучший — “Звезда”. Великолепный фильм, и героизм там показан настоящий.

Мои любимые фильмы и книги о войне — это “Они сражались за Родину” Шолохова: и фильм, и книга. Его же — “Судьба человека”. В 1957 году был отменен изуверский закон, по которому сдача в плен считалась изменой Родине. Тогда и появился этот рассказ Шолохова. У меня с ним связаны личные воспоминания. После окончания войны мы стояли в Австрии, жили вольно, хорошо, вдруг смотрим — на поляне огромный участок огораживают колючей проволокой. Оказалось — для пересылки домой наших солдат, освободившихся из немецкого плена. За этой проволокой был и мой школьный товарищ Саша Королёв, попавший в немецкий плен на Курской дуге в августе 1943-го. Он рассказывал, что, когда их освободили союзники, эмиссары из Англии, Америки уговаривали не возвращаться в Россию, уехать в Аргентину, Канаду, Австралию. “Вас, — говорят, — дома в Сибирь сошлют”. Но так хотелось на Родину, что он, конечно, вернулся и после всех ужасов немецкого плена 10 лет отработал на шахтах в Ухте. После освобождения ему не разрешили жить в родном Зарайске. Он долго мыкался, комнаты снимал, инвалидность получил, правда, женился счастливо, родились две красивые талантливые дочери.

На мой взгляд, в истории нашей страны самое величественное, что было и надолго останется, — это Победа, объединившая народ, несмотря на все ужасы и потери. Это действительно была наша Победа. Мы никогда не сможем забыть Великую Отечественную войну, как не можем забыть Куликовскую битву и подвиг Александра Невского».

После войны Алексей Гаврилович окончил редакторский факультет Московского заочного полиграфического института. Около 40 лет работал в печати, в том числе в журналах «Что читать», «В мире книг», «Советская библиография».

В 1973–1978 годах — начальник отдела Госкомиздата СССР. С 1978 по 1986 год возглавлял издание «Советская библиография», превратив сборник материалов в научно-практический журнал.

Автор более 350 публикаций, в том числе 15 книг (некоторые переведены на иностранные языки). Одним из первых в СССР рассказал в занимательной форме об истории книг и библиотек, раскрыл место книги и библиографии в жизни великих людей.

Почетный житель внутригородского муниципального образования Зюзино в Москве.

Умер в 2015 году.

Награжден орденом Отечественной войны II степени, двумя медалями «За отвагу», медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ЦАМО. Ф. СПП Московского ГВК. Оп. 179523. Д. 83. Л. 10. СПП Московского ГВК. Оп. 179517. Д. 122. Л. 21310. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 1987. Л. 460. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 717037. Д. 1546. Л. 1106. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 20. Ящ. 20. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 10. Ящ. 15.