Гаевский Виктор Павлович

Родился 5 августа 1925 года в селе Ханино Лихвинского уезда Калужской губернии в семье учителя. Русский. Член ВКП(б).

5 января 1943 года добровольно вступил в ряды Красной армии и был направлен на службу в 14-ю гвардейскую воздушно-десантную бригаду на должность пулеметчика. Воевал на Карельском, 2-м Украинском и 3-м Украинском фронтах. В июне 1944 году принял первый бой, участвовал в освобождении Карелии, Венгрии, Австрии и Чехословакии. На фронте дважды был ранен.

Ветеран вспоминал:

«…О довоенной жизни своей я вот что могу сказать. Мои родители жили при школе, поскольку были учителями, и мы, их дети, находились все время вместе с ними. Сами они были крестьяне по происхождению, но потом выучились в учительской семинарии и стали учить детей в школе. Я учился в лебедянской средней школе № 1.

Жили мы скромно, имели огород, домик, вот и все. Трудности всякие встречались. Но хорошо, что голода у нас не было. Село, где мы жили, было большим. Но про колхоз наш я вот что могу сказать. Сначала, конечно, проблемы всякие были. Проводилась, например, борьба с единоличниками и прочее. Но в конце концов наш колхоз стал миллионером.

Во время каникул работал: возил зерно на элеватор и зарабатывал себе трудодни. Когда я учился в десятом классе и работал, мне насчитали 30 трудодней.

Семья у нас была такая: отец, мать и трое детей. Брат Сашка у меня тоже был фронтовиком, как и я, потом. Он — авиатор, служил техником самолета в истребительной авиационной дивизии Василия Сталина. Он хорошо знал его. Брат был 1921-го года рождения. И умер он в возрасте 59 лет. Прекрасный был парень. Про Васю Сталина он рассказывал потом мне в деталях. Он говорил, что тот был боевой, хулиганистый, но знающий свое дело. Что был он человек очень добрый, очень коммуникабельный. Был все время с товарищами и никогда не давал своих подчиненных в обиду. А так, конечно, частенько закладывал — выпивал то есть. Конкретных случаев про него он не рассказывал. Единственное, что он про Василия вспоминал, так это то, что когда тот приезжал, собирал их, наставлял и всегда говорил: “Я горжусь вами …. Я не брошу вас”. Так что о Василии Сталине у него были очень хорошие воспоминания. Он говорил про него: он все то, что задумал, все обязательно сделает.

Война серьезно впоследствии прошлась по нашему селу. Каждый пятый примерно не вернулся. Мои дяди — дядя Сережа и дядя Коля — не вернулись с войны. Дядя Сережа, как и мои родители, был учителем.

Конечно, война не была для нас полной неожиданностью. Было у нас предчувствие, что войны не избежать. И я скажу, что государство наше многое сделало перед началом войны для этого дела. Ведь у нас появились Т-34, а до этого совсем другое оружие было у нас в войсках.

Узнал я о войне так. Я находился в том селе, где все мы жили. Там у нас был радиоприемник большой, который всегда работал. И вот мы по нему услышали голос Молотова. Он сообщил, что началась война. Все собрались вокруг этого приемника.

В 1941 году, в августе — сентябре (я к тому времени оканчивал школу), по призыву ЦК комсомола, будучи секретарем комитета комсомола школы, я организовал группу комсомольцев-добровольцев, которые сооружали оборонительные укрепления на Можайском направлении на подступах к Москве. Там мы копали рвы. А попал я туда так. После того, как я окончил школу, был такой призыв комсомола: “Кто желает — пусть копает противотанковые рвы в районе Гжатска в Можайском направлении”. И мы туда пошли. Работами руководили прорабы. Трудились на работах учащиеся. С другой стороны там взрослые работали, а мы, комсомольцы, делали свою работу. Когда же немцы подошли туда с танками, мы сбежали и их не увидели. Добирались до своих мест кто как мог.

После этого я был в истребительном батальоне в Лебедяни, где командовал отделением. В этот батальон входили руководители района. Ждали, как сейчас помню, прихода немцев со стороны Ельца. И этот батальон был предназначен для борьбы с диверсантами, которые высаживались на парашютах в районе Лебедяни. Что мы делали в этом батальоне? В основном ловили шпионов-диверсантов. Никаких боев у нас не было. Кроме того, на случай прихода немцев в Лебедянь наш батальон должен был превратиться в партизанский отряд и уйти в леса — вот такая была цель у батальона. Что касается диверсантов, то за все время нам удалось поймать только двух. Они спустились, их как-то там подбили на самолете. Я этого точно не знаю. Но, во всяком случае, я знаю, что они спустились на парашютах, и мы их обнаружили, когда дежурили с автоматическими винтовками польского образца на посту.

Кстати, возвращаясь немного назад, я должен отметить, что, когда мы еще учились в школе перед войной, там у нас была очень хорошая военная подготовка. Я за успехи в ней получил значки “Ворошиловский стрелок”, ПВО ГТО и так далее. То есть учили нас военному делу здорово. Военрук, который нам преподавал это дело, сделал все для того, чтобы подготовить нас по-настоящему к службе в армии. Поэтому, когда я попал в этот истребительный батальон, мне пришлось там стать командиром отделения. Ведь в основном там были необученные военному делу руководители районов. Командовал нашим батальоном полковник Демидов, военком. Вот все мы в батальоне учились и по ночам дежурили.

После взятия Ельца нашими войсками я добровольно пошел служить в армию. Это произошло в январе 1943 года. Служить меня направили в воздушно-десантные войска. Я и после войны в этих войсках продолжал служить. За это время совершил более 200 прыжков с парашютом. Когда я попал в свою воздушно-десантную часть, она формировалась в Яхроме. И через какое-то время нас, молодых десантников, бросили на Карельский фронт в район Лодейного Поля. Командиром батальона у меня был Евгений Николаевич Кряжевских, капитан, тоже москвич. Я, как только попал на фронт, командовал сначала пулеметным расчетом, потом стал комсоргом батальона (им я был больше года на фронте).

Одним из первых боев для нас стало форсирование реки Свирь. В подробностях об этом форсировании рассказывать нечего. Мы готовили лодки и плоты. Служба тыла готовила специальные набитые чучела солдат в форме — и винтовки, и автоматы, все было искусственное. В середину этих плотов и лодок ставили одного единственного человека. Всего таких человек двенадцать было. В одно прекрасное время вся эта армада лодок двинулась вперед, вызвав огонь неприятеля, то бишь — финнов. После этого, обнаружив боевые средства противника, наша артиллерия включила “катюши” и открыла огонь по этим огневым точкам финнов. Короче говоря, после этого наши войска пошли вперед, взяли город Олонец, затем — Петрозаводск. Но затем Финляндия запросила выхода из войны.

Что можно сказать о боях с финнами на Карельском перешейке? Укрепления у них были очень сильные. Ведь там проходила линия Маннергейма. Снаряды наших 45-миллиметровых пушек, которые были у нас в батальоне, у них не брали ничего. Кругом у них были бетон, сталь. В общем, очень сильно укрепленная оборона у них там была. Конечно, сверху ничего особенно не было заметно. Все самое главное находилось внутри этих укреплений. А там имелось все, вплоть до роялей. Кроме того, когда мы вошли туда впоследствии, там были пищеблоки и девицы легкого поведения. Еще интересно, что в Карелии на деревьях у финнов были так называемые кукушки — снайперы. Они представляли собой так называемую шюцкоровскую финскую молодежь. Они, короче говоря, привязывали себя к деревьям с пулеметами, с большим количеством боеприпасов и продуктами питания. Кругом же был лес: высокие деревья — сосны. Только, бывает, мы поднимемся, как они нас со всех сторон обстреливают. Наши большие потери несли. Приходилось, помню, и сверху их уничтожать, и деревья спиливать. А еще, когда боя не было, с нашими воинами, как сейчас помню, был такой эпизод. Наши десантники прогуливались по лесу, собирали ягоды, грибы. И там с маленькими корзиночками гуляли такие симпатичные девушки — финки. Наши солдаты, стремясь с ними познакомиться, приближались к ним. После из каждого куста слышались крики, стоны. Оказывается, там финскими ножами резали наших солдат.

А после того как Финляндия вышла из войны, нас вернули опять в Москву, на Красную Пресню, где мы раньше были. Несколько дней проходило здесь наше переформирование, а потом нас опять на фронт отравили. На сей раз — под Будапешт. После того, как мы взяли Будапешт, воевали в районе озера Балатон. Потом взяли город Секешфехервар. Он, кстати, несколько раз из рук в руки переходил. Там проходили очень тяжелые бои. Ведь там, насколько мне помнится, стояли гудериановские танковые дивизии. В общем, очень страшные там проходили бои. Но город взяли. Потом брали другие города, после чего нам открылся путь на Вену. Но перед самой Веной нашему 1-му батальону под командованием Евгения Николаевича Кряжевских был дан приказ занять оборону на высоте 618, чтобы уничтожить живую силу и технику врага, которая двигалась внизу по шоссе в сторону Вены. Мы с этой высоты 618 обстреливали немцев всеми силами, в том числе совершали ночные вылазки.

И получилось так, что в течение нескольких дней мы оказались в тройном кольце окружения на этой высоте. Из батальона осталось всего 38 человек. Мы отбивали до шести-восьми немецких атак в сутки. Потом кругом около нас стали появляться какие-то бочки. Оказалось, что эти бочки были с горючей смесью. А был апрель. В Австрии это время года теплое уже. К тому времени там уже просох мох. Короче говоря, начали гореть мох, кора деревьев и все остальное. Мы оказались в сплошном огне и в дыму. Комбат Кряжевских был ранен, я тоже. Но раненые, которые могли держать саперные лопатки в руках, продолжали отгребать хвою, горящую кору деревьев. Остальные, которые не были ранены, но могли держать оружие, отбивали яростные атаки немцев. Шесть дней без воды и пищи мы так от немцев отбивались. Из еды у нас ничего не было, кроме одной гулявшей подбитой, без ноги, лошади. Мы убили эту лошадь и раненым нашим достались лучшие кусочки мяса. Я комбату своему, раненому, принес печенку от нее. Батальонная наша радиостанция в то время была разбита. Наши связисты долго ею занимались и все никак не могли ее починить. И вот, когда ее отремонтировали, мы услышали по радиостанции голос своего полка. Радисты связались с полком. Нам был дан приказ идти к своим. И мы, автоматный батальон дивизии, прорвали тройное кольцо окружения и вышли к своим.

Затем 13 апреля 1945 года мы с боями взяли Вену. Потом нас бросили в Чехословакию. И закончили мы войну уже под Прагой. Кстати, в военном билете у меня записано: что я воевал не до 9 мая, а до 17 мая 1945 года. Дело в том, что, когда под Прагой мы воевали, немцы, и наши головорезы-власовцы нам там оказали серьезное сопротивление. Мы их, эту группировку, всех там перебили. И взяли, что интересно, 78 тысяч пленных. В общем, вся дивизия в этом деле участвовала, в том числе и наш батальон. Пленных по кругу на километр охранял бронетранспортер. Вот там и закончились для меня бои.

У нас большие были потери. На той высоте около Вены у нас из всего батальона осталось только 38 человек. Когда мы прорвались, нас тогда поддерживали свои с фронта и тыла. Все было в сплошном огне. Но удалось все-таки нескольким десяткам наших выскочить. И все это — благодаря командиру батальона Кряжевских. После войны я его долго разыскивал. А потом мне пришло сообщение: что такой-то и такой-то, 1914 года рождения, проживает в Москве на проспекте Мира, в доме № 118. Но раньше он не проспектом Мира назывался. Так он стал называться с 1958 года, когда здесь проводился фестиваль молодежи. Так вот, когда после войны меня перевели преподавать из Киевского военного училища в Военную академию имени Фрунзе, я его нашел и повстречался с ним. Это было так трогательно! И мы с ним несколько раз встречались с гражданским населением и с молодежью в Москве. Он умер в 2010 году. Как о командире я вот что о нем могу сказать. Это был замечательный боец. Он начинал свой военный путь курсантом Московского военно-политического училища, которое в октябре 1941 года бросили в район Бородинского поля в дивизию полковника Полосухина. Батальон, где он был командиром взвода, спас, по-моему, знамя 57-го полка. Кряжевских был в этих боях тяжело ранен. Потом он лежал в госпитале, а затем направился на Карельский фронт и так далее…

Идя в бой, кричали и “За Родину, за Сталина”. К Сталину исключительно тепло относились. Для нас он был Верховный Главнокомандующий, от которого мы получали приказы. Кстати, он приказом нам объявил благодарность и за взятие Вены и за взятие других городов...

Я был награжден орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, медалями “За отвагу”, “За боевые заслуги”, “За взятие Вены”, пражской медалью. Уже в мирное время я был награжден почетным серебряным орденом “Общественное признание”…

Во время боя за высоту, когда я был в окружении и давал комсомольцам задания, я и сам участвовал в этих поисковых ночных группах. Кроме того, был дважды ранен осколочным снарядом в ногу, в руки. Причем ранение я получил при таком случае. Нам дали задание: пройти между двух наших батальонов в тыл врага и взять укрепленный пункт, который оказывал упорное сопротивление нашим войскам, не давая им продвижения вперед. И только прошли мы в стык этих двух батальонов, как тут я вижу: по лесу от дерева к дереву движется огромная цепочка немцев и движется как-то извилисто. Нам оставалось всего метров 25 идти до указанного места, как вдруг попался нам первый немец. Я шел тогда в сторону батальона вместе с комбатом Кряжевских. Тут вдруг этот немец вскинул автомат. Я своего комбата схватил за шиворот, прижал к земле и лег на него, охраняя от очереди. С меня слетела пилотка, пробитая пулей. У меня ранены были и ноги, и рука, и там, где висела планшетка, попало, значит, по ремню. Короче говоря, я был ранен, но жив остался. Командир батальона совсем не был ранен. Кстати, когда я его за шиворот взял и прижал, он меня круто выругал матом. Оказывается, он не понял, в чем дело. А потом он встал, обнял меня, поцеловал и поблагодарил за спасение. Вот за этот эпизод я и получил награду. Мы тогда, помню, разбили эту цепочку противника, взяли опорный пункт у него. Вот за это я солдатский орден получил.

Из наградного листа к ордену Красной Звезды:

“Тов. Гаевский во время боев в районе мест. Пеллау (Австрия) 13 апреля 1945 года первым пошел в атаку, увлек за собой бойцов роты, чем обеспечил выполнение боевой задачи. Во время боев в тылу врага на высоте 649 мест. Пеллау своей храбростью воодушевлял бойцов на отражение контратак немцев, в напряженный момент боя поднял бойцов 3-й роты в атаку, отразил контратаку немцев и, преследуя их, уничтожил лично восемь немцев, всего ротой было отражено до 10 контратак противника, при этом уничтожено до 60 гитлеровцев и захвачено 3 ручных пулемета противника.

За мужество и отвагу, проявленные в боях с гитлеровцами, тов. Гаевский достоин награждения орденом Красной Звезды”.

Но с моим награждением во время войны был связан еще один интересный случай. Взяли наши десантники один немецкий опорный пункт. Моросил дождь. Мы уже тогда не спали, наверное, ночи три, да и почти не ели ничего. После взятия этого опорного пункта окопались и в плащ-палатках заснули. В это время, опомнившись, остатки немцев сгруппировались. Они увидели, что мы находимся, собственно говоря, в таком сонном положении, и решили нас ножами и штыками от автоматов уничтожить. В результате всего этого я оказался под большим немцем. Он душил меня, лежа на мне. У меня были две гранаты Ф-1. И мне каким-то образом (каким, я не знаю, потому что уже был без сознания, судя по всему) удалось выдернуть одной рукой чеку у гранаты и положить этого немца на спину. Его разорвало на куски. Я был тоже ранен. Нескольких наших солдат они прирезали. А другие поднялись и дали немцам ожесточенный бой. Разгромили их, короче говоря. За это дело мне дали медаль “За отвагу”.

Из наградного листа к медали “За отвагу”:

“Командир стрелкового отделения 1-й стрелковой роты гвардии старший сержант Гаевский Виктор Павлович награжден медалью “За отвагу” за то, что в бою в районе местечка Пеллау (Австрия) 22 апреля 1945 года первым поднял свое отделение в атаку и огнем из автомата уничтожил трех гитлеровцев”.

Лучше всего к нам относилось местное население в Чехословакии. В Венгрии мадьяры неважно встречали нам. Но ведь вы, наверное, знаете, что многие венгры воевали на стороне немцев. Неплохо относились к нам австрийцы. С австрийцами у нас было очень тесное общение. Когда мы взяли Вену, мы вывезли там на площадь наши походные кухни с кашей. У памятника Штрауса играли вальс, и там наши солдаты с австрийками танцевали. А под Веной, непосредственно перед тем, как взять город, мы, помню, заняли двухэтажный домик в городе Винер-Нойштадте.

Там обосновался штаб нашего батальона. И в два часа ночи вдруг мы слышим на втором этаже гвалт, шум. Комбат Кряжевских мне тогда говорит: “Виктор, поднимись наверх, узнай, что там такое”. Я поднялся на второй этаж и увидел такую картинку: солдаты рвутся в комнату. А там было две комнаты. В одной жили две девушки, в другой — отдельно — родители. Они были студентки Венского университета. Красавицы. Увидели их наши солдаты и стали рваться к ним в закрытую дверь. Ну и пришлось несколько раз выстрелить вверх, чтобы разогнать эту толпу. Те втащили меня в комнату. А хоть я был старшина, форма на мне была офицерская: ведь я был комсоргом батальона и находился на офицерской должности. Те мне говорят: “Офицер, офицер, офицер...” И там я с ними стал говорить на немецком языке. Короче говоря, там я до утра у них дежурил, не допуская туда наших солдат. А на следующий день, когда из этого места уходил батальон, была трогательная до слез картина прощания с этими австрийками. Они выбежали из дома, то одна, то другая на шею мне вешались и целовали меня как своего спасителя. Ну и, конечно, поблагодарил нас хозяин дома. Короче говоря, австрийцы нас хорошо принимали.

Хуже всех встречали нас венгры. Помню, расположились мы вечером на отдых после боя. Ночью, откуда ни возьмись, — нападение, стрельба. И такое случалось неоднократно. Потом, когда они уже начинали сдаваться, кричали нам: “Домой, нах хауз”...

На фронте я стал комсоргом. Как произошло? Был убит комсорг 1-го гвардейского батальона, которым командовал Кряжевских. Меня вызвали и предложили занять его место. А потом, вскоре после этого, меня приняли в партию. Принимала меня прямо в окопах партийная комиссия дивизии. И когда это мероприятие проходило, мне был задан один-единственный вопрос: «Вы — комсорг батальона. Сколько в вашем батальоне награжденных орденами и медалями?» «Все», — был мой ответ. Больше вопросов мне не задавали. Так вот, какие функции выполнял я как комсорг батальона? Нами, комсомольскими активистами, например, давались задания комсомольцам возглавить какой-то бой или организовать поиск немцев на самых ответственных участках: пойти, к примеру, в разведку и так далее. Это все делали комсомольцы по поручению бюро комсомола и лично секретаря бюро комсомола. Вот такие все поручения были. Перед форсированием Свири на Карельском фронте вот этих героев, которые переправлялись с чучелами, набирали только из числа комсомольцев. Я их определял, потом все это обсуждалось на бюро комсомола, а утверждал — политотдел. То есть комсомольцев на фронте направляли на самые ответственные участки. Кроме того, когда оказались за границей, мы, комсомольцы, если кто владел языком, вели пропаганду среди населения. Если кто не владел — ему переводили. Мы рассказывали об освободительной миссии Советской армии: про то, что она мирных людей не трогает, что мы боремся только с фашистским недругом, вероломно напавшим на нашу страну, что если кто из ваших родных участвует в фашистской коалиции, то пусть сдаются советским войскам — ничего им не будет, их реабилитируют. Вот в таком плане мы вели агитацию.

Вооружены мы были автоматом ППС. Это вооружение непосредственно каждый наш воин имел. А в батальоне были, кроме того, еще 57-миллиметровые артиллерийские пушки, 82-миллиметровые батальонные минометы, противотанковые 57-миллиметровые орудия и автоматы, пулеметы. Были и ручные пулеметы. Первое время даже еще и пулеметы максим у нас были. Но были и крупнокалиберные пулеметы ДШК.

В первые дни войны было такое, что не хватало автоматов. А потом уже к нам на вооружение поступили ППС, это полевой пистолет Судаева, с откидной рукояткой, который был очень удобный и для десантирования, и вообще для всего. Кроме этого, к нам вместо 45-миллиметровых противотанковых пушек поступили впоследствии долгожданные 57-миллиметровые противотанковые пушки. Они насквозь пробивали и “пантеру”, и “тигра” и так далее. Это замечательное было оружие. Но тогда был 1943 год…

На фронте кормили нас по условиям. Если было где-то не достать до батальонной или полковой кухни, то кормили сухим пайком. Часто недоедали. Ведь мы питались сухим пайком. Так брали котелки, разогревали на кострах...

Когда власовцев брали в плен и допрашивали, с ними беседовал наш контрразведчик. И один власовец ему сказал: “Нет, я не участвовал в бою”. Контрразведчик его тогда спросил: “Ну, а водку-то давали?” — “Да, — сказал тот, — иногда нам давали и по сто грамм, и по двести грамм”. А наши знали, что они давали водку только тем, кто участвовал против нас в бою. Контрразведчик тогда ему и сказал: “А, значит, ты участвовал в этом деле”. Разоблачали его, короче говоря. Мы от них, от власовцев, о таких вещах узнавали, когда брали их в плен...

У меня был в батальоне лейтенант, представитель Смерша. Помню, с ним был такой интересный случай на фронте. Вместе с двумя немецкими генералами тогда наш батальон взял и их двух жен. Они были такие ухоженные и симпатичные. А у нас в полку женщин отдельно держали в плену, мужчин — отдельно. А мы с этим лейтенантом из Смерша дружили здорово. И вот этот лейтенант, побеседовав (конечно, на немецком языке) с этими генеральскими женами, обнаружил что-то неладное. “Виктор, — сказал он мне тогда, — мне кажется, что у них морды все-таки славянские, русские. Я думаю, что они не немки”. Хотя они, конечно, прекрасно говорили на немецком языке, они вызвали у него подозрение. И тогда он пошел на такую аферу: с одной из них он переспал. И обнаружилось в конце концов, что эти две “фрау” на самом деле из Днепропетровска. Когда немцы шли, их возили с собой в качестве жен. Так что мы с контрразведкой находились в тесном контакте. Потом отправили этих женщин в Москву. А он тоже комсомолец был. Помню, перед этим делом, перед этой своей аферой, он со мной советовался…

Первое время, когда мы на фронте были, боялись одинаково и бомбежек, и артиллерийских обстрелов. Помню, когда мы находились в окружении, на нас летели снаряды. Они задевали верхушки деревьев, и осколки их сыпались вниз, принося нам большие потери. Но бомбежки еще сильнее нам вредили. Ведь когда проводились обстрелы, мы пытались как-то укрыться…

В бою брали и трофеи, такие как машины, бронетранспортеры, танки. Много брали трофеев, очень много. Из продуктов мы не брали ничего. Могу рассказать вам интересный случай. Когда мы прорвались к финнам через линию Маннергейма и зашли к ним в блиндаж, там на столах чего только не было. Есть-то хочется! Мы ведь не ели давно. А еда, что ни говори, была замечательная. Командир батальона нам тогда и говорит: “У нас химик есть, пусть там все проверит и пробует, а мы давайте пойдем. Могут тут и взрывоопасные предметы быть и так далее”. Вышли из этого блиндажа, как вдруг замечаем, что этого химика все нет и нет. Оказывается, он там как следует закусывать начал. Короче говоря, ничего страшного там не оказалось. Вот только тогда, после этого, и мы приступили к этой еде…

В нашем батальоне были бойцы 11 национальностей. Помню, когда я командовал отделением, у меня в подчинении был ефрейтор Юлдашев, замечательный мужик. Вообще, дружба с людьми других национальностей на фронте была изумительная: никто никого никогда не упрекал в принадлежности к какой-то национальности. И мы, ветераны, фронтовики, считаем, что дружба народов в войну, в том числе и дружба в армии, — один из источников нашей победы…

С нашими офицерами нам было неплохо. Вот Дерябкин у нас, помню, был замполитом. Он тоже, как и я, был ранен. Я потом, когда он был ранен, его замещал какое-то время, пока не пришла ему замена. Так что неплохое было у нас к замполитам отношение. Отношения у офицеров с личным составом были отличные. Все уважали нас. У нас командующий армией был генерал-полковник Глаголев, командир дивизии — генерал-майор Блошевич (он, кстати, вначале полковником был). Они нам и аттестацию писали, и характеристики давали. Потом, помню, командиром нашей 98-й гвардейской воздушно-десантной дивизии стал полковник Винтуш. Это было на Карельском фронте. Сейчас штаб этой дивизии стоит в городе Иванове. Два полка этой дивизии постоянно участвуют в Параде Победы на Красной площади в Москве 9 мая. Знал хорошо подполковника Соколова. Это был командир нашего 303-го полка. Он получил Героя Советского Союза потом. Воевали мы тогда уже в этой нашей дивизии, когда она уже 99-й гвардейской воздушно-десантной стала…

Со вшами боролись самодельно, понимаете ли, кипятили свою одежду. Может, где-то в каких-то других войсках это и встречалось, но у нас этого не было и в помине. Я вам даже больше скажу. Был у нас с этими банями связан один такой интересный случай. Когда мы пришли с боя, взяв тот самый опорный немецкий пункт, весь наш батальон разделся и начал мыться кипятком. Тут вдруг приехала из армии тыловая бригада во главе с одним генералом проверять, так сказать, бытовое состояние войск. И тут они видят, что наши солдаты раздеты. И тот генерал на нашего командира батальона накричал: “Рядом немцы, а вы, понимаете, привели в небоеспособность своих солдат. Раздели, понимаете ли, их”. А Кряжевских ему ответил: “А вы бы с нами в бой шли. Они вот только вышли оттуда, они должны помыться, все такое”. Вот так он с ними поговорил. Вплоть до того, что матом обругал их и выгнал. А перед этим на Кряжевских послали представление на звание Героя Советского Союза. Так, видимо, из-за этого случая пришел ему только орден Красного Знамени…

Про первого своего пленного я вам сейчас расскажу. Был у нас такой случай: три немца ворвались в расположение нашего батальона в качестве разведчиков. В общем, к нам пришли они как разведчики. Были сумерки, когда рядом что-то такое зашевелилось. Комбат мне тогда и говорит: “Виктор, возьми несколько человек, узнай, что там такое”. И вот мы обнаружили, что кто-то там от нас поблизости возится с автоматами и разрезает колючую проволоку. Оказалось, что это немцы к нам пробираются. Тогда мы их окружили и взяли одного из них в плен: двое удрали от нас, а первого я схватил прямо за шею. Я даже запомнил мундир и фамилию этого офицера. Он дал нам потом показания, сказал, что, мол, дали им такое-то задание. При этом сказал, откуда он, из какой части…

Участвовали мы и в уличных боях. Помню, в районе Пиллау, для того чтобы взять котелок грязной воды из какого-то плохого колодца, нам пришлось вести уличные бои, чтобы добраться до этого самого колодца. И погибали из-за этого, к сожалению, люди. Из первой роты два солдата погибли у нас тогда. Погибли, чтобы взять воду...

У нас женщины в батальоне были фельдшерами. Тоже с ними был связан один случай интересный. Это, кстати, тоже повлияло на то, что нашему Кряжевских Героя не дали. Короче говоря, убили у нас военфельдшера в батальоне. И тогда командир дивизии Аблажевич, минуя полк, прислал к нам в батальон лейтенанта, фельдшера, женщину. Наш штаб размещался в палатке. Там были я, командир батальона, в общем, весь наш штаб. Солдаты же отдельно от нас находились. Прибыла к нам эта военфельдшер, представилась. Мы сказали: “Отдыхайте!” Она накрылась шинелью и легла. И мы рядом с командиром полка там расположились. И тут пришел какой-то начальник, увидел женщину и закричал: “Вы чем тут занимаетесь?” И понес на нее. Мы сказали: “Это — наша военфельдшер”. Та женщина сразу как вскочила! А тот думал, что это какая-то женщина посторонняя. Боевая женщина, ох и сильная она была. К сожалению, забыл ее фамилию. Она осталась жива. Воевала вместе с нами…

К немцам в бою относились как к врагам. А к немецким пленным отношение было уже другое. Мы и кормили их, и все такое. Был, правда, случай. Вдруг началась стрельба . Оказалось, что среди пленных не у всех оружие изъято было. Я приезжаю на лошади, спрашиваю: “В чем дело?” Оказывается, там какие-то генералы с полковника-власовца пленного стаскивают сапоги, одежду. А это же мародерство. За это сурово наказывали, вплоть до расстрела. Так что мы не позволяли нашим такого делать: мародерством заниматься ни в коем случае было нельзя. А некоторые все-таки делать это пытались...

После войны я 30 лет прослужил в рядах Советской армии. Там я занимал ряд должностей: был заместителем командира части по политической части. Ведь я окончил Ленинградское дважды Краснознаменное военно-политическое училище имени Ф. Энгельса. Кроме того, я окончил адъюнктуру при Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Также окончил заочно исторический факультет Воронежского государственного университета, где защищал диссертацию по философским наукам. После этого преподавал на кафедре политологии, был доцентом. Получил там соответствующее звание. К настоящему времени я автор порядка 20 брошюр и соавтор 2 больших книг, а также автор многих статей в журналах и газетах.

После работы в Военной академии имени Фрунзе я поступил на работу в Московскую государственную академию тонкой химической технологии на юго-западе. Сначала, правда, она была Институтом тонких химических технологий. Позже работал в Московском комитете ветеранов войны 12 лет в качестве председателя комиссии по патриотическому воспитанию. Там я трудился буквально до последнего момента. За свою работу имею благодарности от Правительства Москвы, от С.С. Собянина, от Департамента образования, от Комитета общественных связей. Много у меня грамот. Они и дома вывешены, и в папках лежат. В комитете помимо всего прочего я руководил лекторской группой, в которой было 44 человека, среди них 13 генералов, 25 кандидатов и докторов наук.

На Нижней Масловке есть учебный центр 1601, где расположен Совет ветеранов 98-й гвардейской дивизии. Наши фотографии там есть, там создан прекрасный музей. По этой линии мы ведем военно-патриотическую работу. Директор школы получила, как и я, от Департамента образования Москвы знак “За воспитание патриотов Отечества”. В этом музее мы встречаемся, ветераны войны: и офицеры, и солдаты 98-й дивизии. Особенно те, которые участвуют в парадах. Правда, сейчас из моих однополчан осталось очень мало человек. Есть такой Изотов. Он живет здесь, в Москве. Мы даже родом с одной области. Еще один мой однополчанин — генерал Семён Михайлович Ермаков, он тоже живет в Москве, в доме 2 на Кибальчича, это известный дом генералов. Он воевал пулеметчиком, а сейчас — генерал, доктор военных наук, преподает в Финансовой академии».

Виктор Павлович Гаевский умер 25 ноября 2020 года. Похоронен на Троекуровском кладбище Москвы.

Награжден орденами Отечественной войны I степени, Красной Звезды, медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За отвагу», «За взятие Вены», «За боевые заслуги», «Ветеран Вооруженных Сил СССР».

ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 9. Ящ. 7. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 18. Ящ. 22. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 687572. Д. 1923. Л. 188. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 1612. Л. 5, 23.