Бурцев Василий Михайлович
Шофер автохозроты Управления войск НКВД по охране тыла 1-го Белорусского фронта.
Биография
Родился в деревне Дубровка Ржевского уезда Тверской губернии. Русский. Член ВКП(б) с .
Призван в Красную армию . Службу проходил в 20-м пограничном отряде НКВД имени Н.И. Ежова, затем — в 94-м пограничном отряде НКВД. С марта состоял в должности инструктора городской окружной школы шоферов в городе Черновцы.
С июня 1941-го по март проходил службу в Управлении войск НКВД 97-го пограничного отряда Юго-Западного и Сталинградского фронтов, участвовал в битве на Курской дуге, шофер.
С марта 1943-го по май служил в Управлении НКВД в Германии (97-й пограничный отряд, 1-й Белорусский фронт) в должности шофера.
Василий Михайлович вспоминал:
«Я родился в ноябре в Тверской губернии, потом она была переименована в Калининскую область. Сейчас она снова называется Тверская. Это было недалеко от Ржева, где потом, во время войны, проходили очень сильные бои, в деревне Дубровка. Семья наша была большая и состояла из семи человек: отца, матери, пятерых их детей: Ивана, Алексея, Михаила, меня, и дочери Марии.
Окончил я школу-семилетку в соседней деревне Медведево.
После окончания школы надо было продолжать дальше учебу, но все основные учебные заведения находились в городе. И я подал заявление в педагогический техникум в Ржеве, который располагался на улице Школьная. В этом педтехникуме у меня уже тогда учился мой старший брат Алексей. Он был всего на год старше меня.
Он потом почти одновременно со мной призвался в армию. Когда началась война, Алексей окончил Бакинскую школу младших командиров, воевал и погиб в Керченском проливе. В мирное время мы с ним переписывались, помню, он присылал фотокарточку, где он стоит в военной форме и в буденновке.
Другой мой старший брат, Иван, тоже погиб. Точнее, скончался от ран, полученных в годы Великой Отечественной войны. Он воевал в Белоруссии под Минском, был ранен и с тех пор стал инвалидом. После демобилизации ему как инвалиду войны дали путевку в санаторий в Сухуми, а потом — в Палангу, в Литву. И вот, когда ему там делали разные разогревающие ванны, он внезапно скончался. Его доставили в Ржев и там, на родине, похоронили.
Был у нас младший брат Михаил, рождения. Ему тоже досталось: во время войны он и отца хоронил, и работал в колхозе. Сейчас из всей нашей семьи остался я один.
Так вот, я не договорил: когда после окончания семилетки поступал в педтехникум, у отца было тяжелое материальное положение, и содержать меня во Ржеве он просто не мог. Старший брат, хотя и работал маляром-отходником, денег все равно не хватало. Конечно, пока у брата была возможность, он нам помогал как мог: когда я учился в школе, он высылал мне ботинки, костюмчик, рубашку. Но потом такой возможности не стало. А тут вдруг подвернулся случай — началось строительство Нижне-Свирской ГЭС. Руководил строительством знаменитый советский энергетик Генрих Осипович Графтио, кстати, швед по национальности.
К нам приехал какой-то инструктор и предложил поехать на строительство Нижне-Сверской ГЭС. Я сразу согласился и поехал. Тогда на строительстве станции организовали школу фабрично-заводского обучения, где обучали специальностям токаря, фрезеровщика, слесаря-авторемонтника (тех, кто имел семиклассное образование) и специальностям краснодеревщика, плотника, столяра — тех, кто не имел нужного образования. Учили нас всех в течение года.
Я стал учиться на слесаря-авторемонтника, получил права и окончил школу с отличием. А потом по специальности был направлен на строительство 2-й Свирской ГЭС, которая возводилась в Ленинградской области в Подпорожье, это было где-то за Лодейным полем. Там я работал до призыва в армию.
А взяли меня в армию, когда мне было уже 20 лет. Кстати, когда под руководством тогда еще живого Генриха Ягоды заключенные строили Беломорско-Балтийский канал, Сталин проезжал с Кировым на теплоходе по реке Свирь. Так что наше место было знаменитым. По реке, помню, часто ходили речные шлюзовые пароходы, река соединяла Ладожское озеро с Онежским.
До все в деревне жили на единоличных хозяйствах — на так называемых приусадебных участках. У нас были большой и хороший дом-пятистенник, постоялый двор, где имелись лошадь, корова, овцы и поросята. В огороде мы выращивали и заготавливали огурцы. Вот сейчас, например, огурцы в деревне выращивают только под пленкой, а тогда, видимо, погодные условия были настолько хорошими, что все росло без пленки.
Но потом началась коллективизация, и все хозяйства начали объединять в колхозы. Сначала при колхозах работалось неплохо. Помню, когда заканчивался сбор урожая, в деревне убивали быка, выкладывали на общий стол его мясо, наливали водки и давали выпивать и закусывать всей деревне. Наша деревня тогда была большая, 67–70 дворов. Уже потом деревня стала пустовать. Мой сын Миша, который сейчас вместе со мной в Нарве живет, как-то недавно ездил в родную деревню. Так говорит: осталось от Дубровки всего ничего, все заросло. Правда, совсем недавно, лет пять назад, сделали дорогу от Ржева до станции Медведево, где я когда-то в семилетке учился.
Призвался я в армию добровольцем в октябре . Это сейчас в армию люди не идут служить, а тогда не служить в армии считалось самым позорным делом. К тому времени я продолжал работать на строительстве 2-й Свирской ГЭС, в 1938 году получил водительские права, хорошо знал машины и уже был подготовленный воин.
Меня сразу направили в пограничные войска. Правда, когда я пришел в военкомат, попросил: “Пошлите меня в танковые войска!” Но военный комиссар Шоломенцев мне на это так ответил: “Там на границе вы встретите и танки, и все другие механизмы”. Все уже тогда чувствовали, что будет война. Так же думал и Шоломенцев. Кто знает, может быть, если бы я пошел в танковые войска, то сгорел бы в танке в первые дни войны. А сколько танков погибло в Курском сражении — не счесть.
Сначала я проходил службу в Подпорожье. Однако через какое-то время нас прямо с границы сняли и повезли в Ленинград, а уже оттуда — через Дон на Украину, в город Славута. Там располагался 20-й пограничный отряд имени Ежова, куда нас зачислили и где мы проходили так называемый курс молодого бойца.
У нас все было: и ночные вылазки, и даже диверсантов приходилось ловить. Потом, когда мы прошли подготовку, к Советскому Союзу как раз перешли Западная Украина и Западная Белоруссия. И повели на новую границу — через Львов в Западную Украину. Там, в районе городов Стрый и Ковель, располагался 94-й пограничный отряд. Это было у самого подножья Закарпатских гор. Там я и продолжил cвою пограничную службу. А поскольку еще в 1938 году я сдал на шоферские права и получил специальность слесаря по авторемонту, меня назначили шофером.
Дороги в глубине Закарпатья были плохие, ездить на заставы было опасно, в особенности зимой, но мы всегда, чтобы не свалиться в обрыв, на грузовых машинах имели цепи. Так продолжалось до марта , а потом по решению Киевского пограничного военного округа, так как было очень мало на западных границах шоферов, была создана школа шоферов. Располагаться она стала в городе Черновцы, и там я до самого начала войны служил инструктором по вождению: проводил занятия с курсантами, преподавал им теорию, вождение грузовых машин и многое другое. Я уже тогда приобрел опыт в подготовке курсантов. Школа насчитывала 800 учащихся.
У нас была самая настоящая служба на границе! Помню, когда я прибыл в 94-й пограничный отряд на заставу, которая находилась у подножья Карпат в Сколе, там стали появляться нарушители, перебежчики, которые переходили границу. Случались даже вооруженные нападения.
Помню, как-то однажды нас заставили рыть в полный человеческий рост окопы, для того чтобы отражать возможное нападение. Потом там же мы находились на чеку с ручными пулеметами. Начальник пограничной заставы хотел сделать и меня пулеметчиком, но вскоре пришло распоряжение из пограничного отряда: как опытного шофера, оставить Бурцева служить по специальности.
И я ездил на своей полуторке по всему отряду. Помню, 5-м отделом у нас командовал майор Кухленко. Так приходилось с ним ездить на самую дальнюю границу и обменивать диверсантов. Их тогда посадили в машину, накрыли брезентом, потом, когда привезли, куда-то их передали. Мы тогда граничили с Венгрией. Однажды нам передавали по обмену известного венгерского коммуниста Матиаса Ракоши. Я также в этом участвовал. Но получилось это сделать не сразу. Когда в первый раз мы с начальником 94-го отряда полковником Махонько прибыли на границу, тот сказал: “В этот раз что-то буржуазная Венгрия нам не передала Матиаса Ракоши. У них праздник какой-то! Сказали: на другой день”. И мы на следующий день поехали на ту же самую границу. У нас 16–20 пограничников сидели в засаде, происходил обмен. Все прошло хорошо! Уже после войны, насколько я знаю, Ракоши вернулся в Венгрию, возглавил правительство, но повел какую-то не ту политику, и в Венгрии его сняли.
Ездил я на самые дальние расстояния. Со мной иногда садился и ездил проверять заставы сам начальник 94-го погранотряда полковник Махонько.
Поехали как-то зимой. Было ужасно холодно, а машины какие у нас были до войны? Не теплые. Поэтому надо было надевать шубу. Нам, шоферам, тогда давали черные шубы, а пограничникам — белые. Так и ехали. Часто военные грузы развозил по заставам.
меня застало в Черновцах. Как сейчас помню, это был выходной, и нас отпустили на целый день. Все было хорошо, нам было весело, все-таки молодые были. До 12 часов мы гуляли по одному хорошему парку, но потом всех собрали и объявили о нападении. Так получилось, что из-за войны учащихся школы нам не пришлось выпустить. Командование нашего отряда и другое высокое начальство долго решали: что же делать с нашими курсантами?
Весь батальон курсантов нам было приказано отвезти на подмогу сражающимся пограничникам, что мы и сделали. По пути нас обстреляли немецкие пикировщики, были раненые. Они тогда летели бомбить Киев и Львов. Мы в тот самый момент вместе с курсантами находились в укрытии. Рядом с нами находился аэродром — он загорелся, тогда его разбомбили. А потом, когда мы этих курсантов доставили, они сражались вместе с пограничниками. Тогда на границе оказывали сопротивление только пограничники, никакой регулярной армии еще не было даже на подходе. Тогда еще “Правда” писала о том, что пограничники в этих первых боях сражались как львы. А что у них было за оружие? Было легкое стрелковое оружие на заставах и в комендатурах, были пулеметы Дегтярева и “Максим”, были винтовки и автоматы, вот и все.
При всей суматохе все же отступление шло организованно. Уже был получен приказ отходить. Но так как армии еще не было на подходе, много пограничников было убито. Вот если бы армия была на подходе, мы тогда могли бы избежать таких больших жертв. Может быть, и война тогда бы быстрее закончилась.
Но потом мы получили приказ отойти с границы. От города Черновцы мы отступали на Каменец-Подольск. Когда пересекали Днестр, по громкоговорителю прослушали речь Сталина, где он говорил, что врагу не нужно оставлять ничего, всю технику уничтожать. Это было 5 августа. Кстати, основная переправа через реку была разбомблена, и нам пришлось искать другую переправу, для того чтобы по ней перебраться через реку.
В то время машин не хватало, а пешим, как говорится, далеко не уйдешь. Поэтому мы перевозили людей группами: отвезем и едем обратно, за следующей партией. Потом через Нежин и Северную Буковину мы добрались до Киева. Там нас, бывших преподавателей школы шоферов, вызвали в управление Киевского пограничного округа, которое располагалось по адресу: Виноградная, 5. В управлении нам дали направление, куда двигаться дальше, выдали новые машины ЗИС-5. На некоторое время мы остановились в предместье Киева — в Бровари, потом прошли через города Лохвица и Елец, после чего оказались в городе Гадяч Сумской области. И вот оттуда нас уже направили прямо в Сталинград.
В Сталинграде я был до начала боев. Как сейчас помню, немец сделал самый сильный налет на город. Бомбардировщики на бомбежку города выходили с солнечный стороны. Они фактически подожгли весь Сталинград! Из самолетов немцы сбрасывали на парашютах зажигательные бомбы. Таких бомб, как впоследствии стало известно, было выброшено 10 тысяч!
Город после этого был весь в руинах и в огне. Буквально все горело! Потом противник стал сбрасывать уже с бомбардировщиков осколочные бомбы. Много тогда погибло гражданского населения. Мне, в частности, как шоферу приходилось участвовать в эвакуации мирных граждан. Отвозили как раненых, так и убитых. Спасали от больших налетов женщин, стариков, детей. Подвозили снаряды, боеприпасы. Помню, когда мы оказались в районе Даргары, немцы начали сбрасывать осколочные бомбы в траншеи, которые там находились. Эти траншеи нас и спасли.
Нас буквально засыпало землей. Потом, когда все заканчивалось, отрывали машины от насыпей. То же самое, кстати, было и на наблюдательном пункте командующего 62-й армии Чуйкова. Нас послали его охранять, и вдруг прямо на наших глазах взорвало охрану у Чуйкова. Погибло там около 30 человек. Мы тогда спасали командующего. Его штаб и наблюдательный пункт находились у самого подножия Волги. Было очень тяжело. Это только потом к Сталинграду стала подходить подмога. Из-за этой подмоги город, собственно говоря, и выстоял!
Самые сильные бои были около поселка Рынок и тракторного завода. Мне самому приходилось в этих местах ездить.
Насколько мне сейчас помнится, Паулюс сначала со своим штабом находился в бараке, а потом перебрался в районный магазин Сталинграда. Там его наши и взяли в плен вместе с начальником штаба Шмидтом, адъютантом Адамом и многими другими генералами и офицерами.
За бои в Сталинграде меня наградили медалью “За боевые заслуги”.
После того, как в начале закончилась битва, нам подали эшелон, мы укрепили на платформах свои машины и отправились на Курскую дугу. Когда доехали до маленького городишка Елец, выгрузились и отправились в сторону Курска. Курск немцы, как и Сталинград, также очень сильно бомбили.
5 августа на Курск был произведен сильнейший налет! Но и наши летчики бились отчаянно. Я своими глазами видел, как один наш летчик, который оказался в гуще немецких самолетов, сбил, наверное, четыре бомбардировщика. Под Курском разворачивалось величайшее танковое сражение. Мы, шоферы, там также находились и подвозили снаряды, мины. Эти мины укреплялись прямо на поле сражений и предназначались для борьбы с немецкими танками. Их было установлено до тысячи штук. В результате боев было уничтожено 1500 немецких танков. Впрочем, и наших танков было подбито немало.
Прямо после знаменитого танкового сражения мы своим ходом пошли через Украину и Белоруссию в сторону Польши. Помню, когда мы проходили через Сумскую область и уже взяли города Ахтырку и Богодухов, немцы высадили небольшой десант. Мы его разгромили, часть захватили в плен. Потом вошли в Польшу. Там тоже бои были кровопролитные. Тогда, если не ошибаюсь, глава польского правительства Миколайчик сказал: “Мы без помощи Красной армии сами отразим атаки гитлеровцев!”
И что же в результате этого получилось? Вошли гитлеровские войска и залили Варшаву кровью. Тогда на подмогу полякам пришла Красная армия и помогла освободить Варшаву.
После Польши мы попали уже на Зееловские высоты, форсировали Одер. Помню, когда дошли до города Кюстрин, там оставались одни печные трубы. Бои там были настолько большими, что город буквально стерли в порошок. Потом мы подошли к Берлину, наши войска приблизились к городу и начали его окружение. Командовал тогда 1-м Белорусским фронтом, который был главным участником операции, Георгий Константинович Жуков. До этого фронтом командовал Рокоссовский, но Сталин назначил вместо него Жукова, исходя из соображений, что Жуков — опытнейший генерал и т.д. и т.п. Жуков потом вспоминал: “Обижался на меня Рокоссовский!”
Потом подошли к Берлину войска маршала Конева и других наших генералов, а вслед за тем началось сражение за Берлин. Мы в этот момент подвозили снаряды, гранаты, боеприпасы, в общем, все, что нужно для того, чтобы вести бои. Кстати, там же, в Германии, я впервые встретил случай применения немцами фаустпатронов. Они многие наши машины подбивали. Когда мы вошли в город, нам на “виллисах” не проехать было: все было разбито и разрушено, кругом валялись огромные кирпичные глыбы. Введено было особое положение, везде были расставлены часовые. Помню, нам, шоферам, категорически запрещалось зажигать огни. Поэтому нам, когда мы брали к себе на кузов солдат, как-то приходилось выкручиваться.
Когда в апреле бои закончились, Жуков заключил с немцами в Карлхорсте акт о безоговорочной капитуляции Германии. Мы были отведены на берег реки Шпрее, в местечко Грюнау.
После этого мы продолжали служить в Германии. Часто ездили по Берлину: по улице Ундер-ден-Линден, на Александр плац, да и у рейхстага бывали. Тогда, кстати, Берлин был разделен на несколько зон. Территория от рейхстага до Бранденбургских ворот была как раз зоной американцев. Но у нас были хорошие отношения с американцами: они свободно ездили в нашу зону, а мы — в ихнюю.
Потом из Москвы приезжали какие-то большие генералы смотреть Берлин. Со всех зон были конфискованы открытые “фиаты”, на которых их мы, шоферы, и развозили. Мне также пришлось их возить.
Кстати, потом проводилась Потсдамская мирная конференция, и нас, пограничников, направляли на ее охрану. Помню, когда вез на “фиате” на конференцию одного из генералов, то заблудился и вместо поворота в правую сторону сделал поворот влево, то есть в сторону американской зоны.
Рядом со мной сидел генерал и сзади несколько человек. Смотрю, американский солдат улыбается и показывает: “Давай, мол, сюда”. Я тогда сказал своему генералу: “Товарищ генерал, извините, я повернул налево, а надо направо”. Тот только сказал: “Ничего, ничего”. Когда мы прибыли на конференцию, там был и Сталин, и президент Америки Рузвельт, и премьер-министр Англии Черчилль. Так что это было большое историческое событие!
Как и многие, я расписался на рейхстаге. Туда все солдаты, которые дошли до Берлина, приходили и расписывались: кто такой, откуда и т.д.
Первое время мирное население в Берлине очень сильно голодало, но потом, когда город поделили на зоны, его стали снабжать. Первым человеком, который начал этим заниматься, стал генерал Берзарин, которого назначили комендантом Берлина. Он занимался именно снабжением берлинцев. Потом он погиб по нелепому случаю.
Центральная часть Берлина, в том числе Александр плац, была разрушена основательно. Но потом все это быстро восстановили.
Американцы запомнились мне очень приветливыми людьми. Потом Берлин был поделен на зоны, но мы продолжали с ними общаться: они приезжали в нашу зону, а мы, в свою очередь, к ним. Помню, вместе купались в реке Шпрее. Они приезжали на хороших классных легковых машинах. У нас тогда такого легкового транспорта не хватало, машины в основном были грузовыми, а у них этого добра было навалом.
…9 мая мы встретили с ликованием. Еще перед этим думали: что-то такое непонятное, неужели будет опять война? А когда узнали, что закончилась война, восприняли эту новость с радостью. Расстреливали все снаряды, буквально до последнего. Стреляли из всех видов оружия: танкисты — из танков, пулеметчики — из пулеметов, артиллеристы — из артиллерии. Для нас в первую очередь это была велиикая победа! Каждый солдат, который оставался в живых, сильно ликовал.
…Первую свою награду — медаль “За боевые заслуги” — я получил за бои под Сталинградом. Тогда наш пограничный отряд попал в засаду, было уничтожено очень много наших войск. И что мы сделали? Подвезли на машинах очень много ручных гранат и много другого оружия. Сделали подвоз, короче говоря, обеспечили солдат оружием. Но эту медаль, собственно говоря, дали и за многие другие дела. Мы, например, когда горел Сталинград, активно спасали людей. Но все сделать не смогли! Много погибло стариков, детей и женщин.
А медаль “За отвагу” получил уже за бои в Берлине. Тогда мы не только подвезли технику, но и в критической ситуации спасли свои машины. Дело в том, что, когда мы ехали, немец с шестого этажа дома пустил в нашу сторону фаустпатрон. Но мы проскочили, и опасность миновала.
Сейчас некоторые говорят: “Часто награждали!” Не особо награждали. Активно награждали, может быть, тех, кто постоянно участвовал в атаках. А шофер не пойдет с машиной в атаку, ему надо только боеприпасы да людей подвозить. Вместо оружия у нас только руль был! Правда, в кабине у шофера всегда лежал на всякий случай карабин. Кроме того, нам выдавался семизарядный наган. Не пистолет ТТ, а именно наган, дело было в 1944 году, когда шли бои по освобождению Белоруссии. Тогда начальника разведывательного отдела штаба 1-го Белорусского фронта генерал-майора Петра Никифоровича Чекмазова, начальника следственной части фронта, фамилию которого позабыл, полковника, и начальника отдела боевой подготовки фронта, тоже полковника, взяли в одну из действующих армий, где допрашивали одного немецкого “языка”. Нас, полное отделение пограничников в количестве двенадцати человек и под руководством капитана Найдёнова, взяли как охрану и включили в состав разведывательного отдела штаба фронта. Я, как шофер, ездил за немцами, которые были захвачены в плен, и отвозил на допрос в Гомель. Когда я выгрузил этих шестнадцать “языков”, они спросили по-немецки: “Камрад, нас расстреляют?” Я им ответил: “Кто честно и добровольно сдался в плен, того российское руководство не расстреливает”.
Командующий фронтом Рокоссовский всегда любил разведчиков и в этот самый момент приехал туда. Когда закончился допрос, стал намечаться вечерок Рокоссовского с офицерами разведотдела. Нам же, пограничникам, поручили поддерживать порядок, а меня как члена партии поставили дежурить в совещательную комнату, где находился телефон высшей частотности — ВЧ. Перед этим меня еще проинструктировали: “Не исключена возможность, что будет звонить сам Иосиф Виссарионович Сталин”.
Я думаю: ой, Господи! Среди приглашенных было много полковников и подполковников с орденами. Все они расположились в соседнем помещении по крыльям, а в центре за столом сидел Военный cовет фронта: командующий, тогда еще генерал армии Рокоссовский, начальник штаба фронта генерал-полковник Малинин и некоторые другие.
И вдруг зазвонил телефон. Вызывали начальника штаба фронта генерал-полковника Малинина. По инструкции, если зазвонит телефон, мне было положено обращаться к руководителю вечера полковнику Савицкому.
Савицкий мне тогда еще сказал: “Вы только, если зазвонит телефон, честно и сразу сообщите, когда мы будем проводить вечер! А я вам и выпить разрешу, и накормлю как следует”. Я начал разыскивать Савицкого, а они тогда уже “заложили”, пили и закусывали, стали пускать шары в воздух и стрелять из винтовок. В общем, вышло так, что я Савицкого не нашел и сам отважился идти в помещение, где сидел Рокоссовский.
Прошелся навытяжку и доложил, как положено: “Товарищ генерал армии, разрешите обратиться к генерал-полковнику Малинину”. Рокоссовский посмотрел на меня и кивком головы показал: обращайтесь. Тогда я обратился к Малинину: “Товарищ генерал-полковник! Вас вызывают к телефону”. Такая была моя фронтовая жизнь».
Демобилизован Василий Михайлович Бурцев был в звании ефрейтора. После увольнения из армии работал на строительстве Верхне-Свирской ГЭС, затем — последовательно старшим инженером-механиком, начальником автоколонны, главным механиком отделения всесоюзной организации «Севэнергомехтранс» в городе Нарва Эстонской ССР.
Награды
Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
Даты
Источники
ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 5. Ящ. 14. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690155. Д. 6128. Л. 77.