Бем Юрий Оттович

Родился 22 мая 1924 года в Москве. Немец. Член ВЛКСМ.

В Красную армию призван 10 июля 1943 года Шадринским райвоенкоматом Курганской области. На фронтах Великой Отечественной войны — с 1944 года, воевал в должности разведчика, старшего управления артиллерией 345-го артиллерийского полка 12-й воздушно-десантной дивизии 9-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта.

Ветеран вспоминает:

«Я родился в Москве. Мой отец родился в Киеве в семье обрусевшего богемского немца. Отец был студентом Киевского университета. В годы Первой мировой войны он сидел в тюрьме за организацию студенческой забастовки. После войны вступил в большевистскую партию. Работал по организации сети образования в Вятке. Там он женился на моей матери, русской женщине из семьи позолотчиков икон. Эта семья состояла из 13 человек.

Об успехах в создании сети школ в Вятке было хорошо известно в Москве, и вскоре Ленин вызвал отца в Москву (в собрании сочинений Ленина есть упоминание об отце в письме Ленина). Отец работал в центральных органах Наркомпроса, которым долгие годы руководила Н.К. Крупская, жена Ленина. Отец был начальником Управления высшей школы, иначе говоря, министром высшего образования.

В нашей семье было двое детей — я и старшая сестра. В 1937-м году отца арестовали и вскоре расстреляли. Мы с сестрой были еще совсем маленькие. Но как-то выжили, выкарабкались, оба получили среднее образование. Школу я окончил в 1941 году, в самый канун войны. Занимаясь в школе, я научился вождению автомобиля и получил удостоверение, а в июне 1941-го соорудил себе маленький приемник. И по этому приемнику я услышал речь Молотова о том, что началась война.

Вообще, мы предполагали, что так будет. Несмотря на то что вроде бы был мир с Германией, на самом деле антифашистские настроения у людей были очень сильные. Никто не думал, что война будет настолько долгой. Думали, месяц-два пройдет, и мы выгоним всех этих немцев и так далее. Примерно через месяц начались уже бомбежки Москвы. Я и два моих товарища из дома (мы жили в Петроверигском переулке на Покровке) дежурили на крыше. Нам дали большие щипцы, ведра. Во время бомбежек мы собирали зажигательные бомбы, клали их в ведра и выбрасывали с крыши. Потом я дежурил у подъезда. Жили мы с сестрой, сестра-студентка была замужем. Мужа ее быстро отправили куда-то на окопы. Он тоже учился в институте. Я думаю: что же я буду в стороне от войны? И пошел в райком комсомола проситься, чтобы меня отправили на фронт. Тогда это был общий порыв. Тем более — эти бомбежки. Все настраивало нас против захватчиков, немцев, фашистов. Меня, конечно, отправили обратно домой. Было понятно, фамилия немецкая, отец арестован, сын врага народа, куда же меня на фронт? Сестра моя говорит: нечего тебе тут оставаться, потому что кончится это плохо. Начали детей репрессированных вывозить по детским домам. Тем более мне было только 17 лет. Началась эвакуация из Москвы. Я с эшелоном эвакуированных уехал в Пензенскую область, Камишкерский район, в деревню. Там тоже пошел в район, и меня направили в камишкерскую школу учителем русского языка и литературы, поскольку у меня было среднее образования. Кроме того, я работал в этой же школе пионервожатым. Год я в этой школе работал. В начале 42-го года моя сестра эвакуировалась вместе с Полиграфическим институтом в город Шадринск Курганской области. Вызвала меня туда. Сказала, что можно и там учиться. Меня, конечно, с трудом отпустили, но я выехал. Ехал очень долго, сложно. Вокзалы были набиты людьми, поезда не ходили, голод был страшный. Кое-как удавалось на подножке уехать. Со многими пересадками добрался до Шадринска и поступил в Московский полиграфический институт на редакционно-издательское отделение. Два года я учился в институте. И в 1943-м меня взяли в армию.

Сперва я попал в воинскую часть, где готовили младший командный состав. Учили нас там меньше года, меня готовили по специальности стрелок ПТР — это противотанковое ружье, длинное такое. Когда окончили учебу, мне присвоили звание младшего сержанта. В это время к нам стали приезжать представители воинских частей, один из танковых войск, один из авиационных, один из пехоты. Они отбирали людей. Тут приехал один офицер и спрашивает: кто пойдет в воздушно-десантные войска? Мы, говорит, расположены под Москвой, в городе Кержаче. А я же из Москвы. Сестра уже к тому времени из Шадринска вернулась, это был конец 1943 года, начало 1944-го. Мне так захотелось побывать дома! Думаю, уж как-нибудь я оттуда вырвусь. Я говорю: ладно, я поеду. Думаю, прыгать с парашютом я вряд ли буду. Я был маленький, худенький, очень невзрачный. Буду где-нибудь на подсобных работах. Или пошлют на фронт. Хотя не очень был уверен, что меня пошлют. Говорит, стрелок ПТР? Нам нужно. И он меня взял.

И попал я в Кержач. Только вышли мы на перрон, женщины нас окружили и говорят: ой, миленькие, куда вы приехали? Здесь люди все время погибают, парашюты не раскрываются. Что же делать, ладно. Стали нас там учить. Никто не посмотрел на меня, что я маленький. Первую неделю нас учили только, как складывать парашюты. Каждый складывает свой сам. Сложили парашюты, потащили на аэродром. Я помню: такой тяжеленный парашют, тут основной, тут запасной, шли очень долго, километров восемь. Я так замучился, это было зимой, шли по снегу. Думаю, скорее бы нас куда-нибудь выкинули. Дойти бы. Добрались до аэродрома под Киржачом, там посадили в самолет. Это был “Дуглас”. Большая кабина, и по бортам стоят скамейки, диваны. Мы сели. Каждый парашют надо зацепить за трос, потому что он автоматически вытягивался при выбросе. Минут пять мы летели, потом загорелся такой красный сигнал, огонек. Все встали вдоль кабины, справа и слева. Открыли дверь и начали оттуда прыгать. Я очень боялся, что не выпрыгну, откажусь. К отказчикам относились очень и очень плохо. Считалось, что если человек струсил, то он вообще никуда не годный десантник. Такое общее презрение товарищей было, что лучше было, чтобы вообще потом отчисляли. Меня очень смущало, что там такая дверь полукруглая и порожек. Перешагнуть через этот порожек — это самое страшное. Подошел я, впереди меня парень прыгнул. Он когда прыгает, у него трос вытягивает мешок парашюта, трос обратно с мешком в кабину. И когда трос вернулся с мешком в кабину, он ударил меня по лицу. Я машинально отпрянул назад, но тут инструктор схватил меня одной рукой за шкирку, а потом как поддаст коленкой под зад! Я выпрыгнул. Сначала я ничего не почувствовал, потом меня как-то закрутило, потом хлопок, парашют открылся, и здесь я уже почувствовал какое-то блаженство. Немножко страшно было приземляться, но снег был глубокий. Нас немножко научили, что нужно обязательно развернуть парашют так, чтобы земля шла под ноги, потому что она идет быстро.

Так я благополучно прыгнул с парашютом. И начал там учебу. Меня зачислили в артиллерию. Во взводе было четыре пушки. Это были 76-миллиметровые орудия, совершенно особые, таких нигде еще не было, их делали специально. У обычной пушки длинный ствол, а у этих пушек стволы обрезали. Они были короткие. Дело в том, что эти пушки сбрасывали с парашютом, поэтому они были облегченные. Под них были особые снаряды. С этими пушками мы должны были прыгать за линию фронта. Поскольку у меня были шоферские права, меня зачислили в шоферы при этом орудии. Никаких машин здесь не было, все пушки были на конной тяге. Но в лагере под Киржачом не было и лошадей. Поэтому моя обязанность заключалось в том, что я должен был держать эту пушку за конец лафета и тащить ее. А сзади мой расчет толкал ее за колеса. Здесь я испытал несколько довольно забавных эпизодов, которые для меня были не совсем веселые. Когда шел уклон вниз, под горку, ребята бросали ее сзади и разбегались, пушка неслась вовсю. А я — впереди, отпустить лафет я не мог, потому что надо было направлять пушку туда и сюда. Но я никогда так не бегал, потому что боялся, что меня разнесет в клочья.

Нас довольно долго продержали там. Под Кержачом стояло несколько дивизий, я в 12-й воздушно-десантной дивизии служил, в 345-м артиллерийском полку. Их выбрасывали в то время все время в тыл врага. В то время еще наши войска не перешли границ, была дана соответствующая инструкция, ребят бросали. Они должны были либо бросить парашют, либо его собрать, найти свои орудия. Там бросали и орудия, бросали и тяжелую технику, машины и так далее. Все это надо было найти. Нас специально учили, были такие позывные, ставились датчики, по которым эти предметы надо было находить. И после этого выполнять заданную боевую задачу. Кстати, у нас у всех тогда были автоматы. Хотя автоматов в то время было в армии мало. У нас были особые автоматы, с рогаликами, коротенькие, со складным прикладом.

После десантирования и выполнения задачи предписывалось следующее: каждый по мере возможности должен в одиночку пробираться через линию фронта и возвращаться в Кержач. Те, кому удавалось вынести еще и парашют, получали дополнительное вознаграждение. Но никто не возвращался. По слухам, практически все солдаты из нашей дивизии, которые раньше отправлялись на десантирование, погибли. Это объясняли тем, что у немцев была хорошая разведка. Они прекрасно знали, когда и где будет десантироваться такая здоровая армада — целая дивизия, огромное количество народу. Естественно, что они, как правило, расстреливали всех в воздухе. Если бы я попал в то время, конечно, меня бы не было на свете. Говорили, что позже поступил приказ: дивизии не бросать. Тем более, что это был конец 44-го — начало 45-го года. Наши войска начали переходить через границу, и бросать на территорию тех стран, которые мы освобождали, и которые ждали нас, было бессмысленно. Поэтому считалось, что эти воздушно-десантные дивизии были резервом Сталина. В них были ребята действительно подготовленные. Когда я туда попал, там были, дай бог, парни.

Мы ждали отправки и продолжали жить в Кержаче. Тут меня заметил один старший лейтенант, командир нашего взвода, потому что был из культурной семьи, достаточно образованный. Он меня спросил, не умею ли я печатать на машинке. У отца была машинка еще со старой клавиатурой, я неплохо печатал на ней. Комвзвода знал, что я хотел попасть в Москву, и говорит: нам в штаб полка нужна машинка. Мы пошлем вас в Москву, дадим денег, вы купите машинку и привезете ее сюда. Так я попал в Москву. Москва была фронтовая. Наша квартира, поскольку там жила моя сестра с мужем, осталась за нами. Муж сестры не попал в армию, потому что он учился на механическом факультете полиграфического института, в то время этот факультет преобразовали в военный, и студенты этого факультета считались военными специалистами. А сестра училась на технологическом факультете. Я побывал в Москве. Как сейчас помню, ходил в кинотеатр, который был на месте теперешнего “Современника”, кинотеатр “Колизей”. Там шел фильм про артиллеристов, сейчас его часто показывают. Купил я машинку, привез ее в часть, и меня перевели в штаб полка. На должности старшего разведчика стал работать.

Несмотря на то что я работал в штабе полка, меня бросали с парашютом вместе с пишущей машинкой. Знаете, говорю я командирам, я такой худенький, я могу вообще улететь. Они говорят, мы дадим тебе машинку, с ней не улетишь. Прыгал с аэростата. С аэростата, кстати, прыгать гораздо страшнее, чем с самолета. Там ничего не видно. Там сигнал — и тебя выталкивают. А здесь четыре человека сидят в этой кабине, все хорошо видно, земля видна. Поднимают его метров на 400, и потом инструктор всех оттуда выбрасывает. Ну ничего, как-то я уже к этому делу привык. И с машинкой действительно прыгал. Работал я в штабе, одновременно меня оставили при орудии. Вызывали в штаб только тогда, когда нужно было что-то напечатать или написать какую-нибудь директиву и так далее. А жил я по-прежнему в землянке. Военная учеба продолжалась. Мы должны были быть и наборщиками, и подносчиками снарядов. Я был подносчиком снарядов. Знал, как вести набор, всякие пирамидки, все это я изучал.

В один прекрасный день пришел наш командир полка, говорит: ну, ребята, настало ваше время, вас отправляют на фронт. Действительно нас очень быстро погрузили, и мы приехали в Белоруссию, в Марьину Горку, так называлась эта деревня, где недавно шли очень серьезные бои. Когда мы туда приехали, увидели совершенно страшное зрелище. Там стояли наши изуродованные танки, перевернутые. Немцы уничтожили там целую нашу танковую группу, и в этих танках еще сидели мертвые танкисты. Мы туда вошли буквально через неделю после того, как наши прогнали оттуда немцев, но картина последствий боя была вся на месте. Там была речка, по которой плыли трупы. Для нас, молодых, это было очень страшным зрелищем.

Пробыли в Марьиной Горке недолго. В начале февраля 1945 года нас погрузили в эшелон и отправили под Будапешт. В это время под Будапештом были очень сильные танковые бои. Это юго-западнее Будапешта, на озере Балатон, где наши войска потерпели довольно крупное поражение от немцев. Наши две дивизии, располагавшиеся под Кержачом, были так называемым резервом Сталина. Их долго не выпускали на фронт, и это было, честно говоря, на мое счастье, иначе вряд ли я вернулся бы обратно. Так получилось, что я попал на фронт только в 1945 году, когда дивизию отправили на помощь нашим войскам, которые воевали на Балатоне.

Наш 345-й стрелковый полк вместе с полковой артиллерией расположился в небольшом городишке Сальнок, недалеко от Будапешта. В это время я уже служил в штабе полка: чертил карты, составлял всякие диспозиции и прочее, то есть занимался штабной работой. Мы там стояли около месяца. Венгрия была союзницей Германии, и надо сказать, что жители относились к нам довольно плохо. Ходили разговоры, что они убивали наших бойцов. Но в этом городишке обстановка была довольно мирная. Я помню, что там вечерами собирались девушки на танцы, и мы туда ходили, танцевали. Интересная была картина, матери сидели сбоку и внимательно следили за своими дочерями, которые в таких шикарных белых юбочках танцевали.

Из Сальнока нас перебросили к озерам примерно в 12 км от Будапешта. На этих озерах шли очень мощные бои. По пути мы расположились на обед в небольшой рощице (работала походная кухня). И тут вдруг раздался страшный гром, он все нарастал. Все бросились врассыпную, я нашел какой-то маленький окопчик, туда спрятался. Над нами что-то гремело и сверкало, кругом начали взрываться снаряды, было очень страшно. Потом полетели самолеты. Разрывы были все время. Ни я, ни все другие наши бойцы, впервые попавшие в такую обстановку, не сообразили, что это была наша артподготовка. Очень трудно было понять, кто и откуда стреляет и где разрываются снаряды: над нами или за нами. Потом все стихло. Когда я вылез из этого окопчика, увидел, что артиллеристы уже начали готовить пушки. Я побежал в свой штаб. И мы пешим порядком вслед за артподготовкой двинулись за линию фронта. Наши орудия вышли немного вперед. Штаб разместился в каком-то лесочке. Так прошел наш первый бой.

Надо сказать, что к тому времени мощь нашей артиллерии была огромной, орудия стояли почти вплотную друг к другу, да еще “катюши”. Они совершали очень мощные артиллерийские налеты. Немцы быстро оставили эти озера и отошли дальше, к Будапешту. Нас быстро построили в колонны. Пушки были тогда на конной тяге, так как мы набрали много местных лошадей. Меня посадили, помню, на орудие, и мы пошли по направлению к Будапешту. Вот так начались бои за освобождение юго-западной части Будапешта. Город мы обходили. Здесь я в боях не участвовал, хотя время от времени происходили стычки. Но, к сожалению, вскоре запас снарядов к нашим орудиям кончился. Никакие другие снаряды к нашим пушечкам не подходили, и никто об этом даже не подумал. Ну, бросить их, естественно, мы не могли и таскали их за собой. Пока какой-то умелец не обнаружил, что немецкие снаряды подходят к ним. Тогда нас послали собирать снаряды, и я в этом участвовал. Мы ходили по освобожденным полям, искали склады с этими снарядами. И, действительно, какое-то количество снарядов мы собрали.

После освобождения Будапешта мы походным порядком двинулись дальше, на Вену. Причем мы шли по одну сторону Дуная, а немцы — по другую сторону реки. Мы шли как бы параллельно с ними все время. Они отступали к Вене, и мы их вроде бы преследовали по другому берегу. Время от времени наши батареи открывали огонь по немцам. Но наша задача была иная: мы вышли к городу Секешфехервару, который был занят немцами. И там впервые я вступил в настоящий бой. Надо честно сказать, что я не был в эти дни на передовой, потому что был прикомандирован к штабу, и там составлял планы, чертил карты. Мы чертили карты того участка, где находились. Намечали цели, показывали линии наступления, рубежи обороны.

Выбив немцев из Секешфехервара, полк вошел в город. Здесь я увидел много валявшихся трупов, страшное зрелище. Позиции полк занял на дальней окраине, там подразделения рыли окопы и артиллерийские огневые позиции. Штаб наш недалеко расположился.

Вскоре входит начальник штаба и говорит: ну, ребята, настало время и вам непосредственно принять участие в боевых действиях. Немцы прорвали наши позиции. Сейчас наш полк ведет бои, но они отступают, и наш штаб находится в непосредственной опасности, поэтому вы выходите на позиции, здесь есть небольшие окопчики. И помните, что у нас здесь знамя полка, которое мы должны всеми силами отстаивать, ни в коем случае не сдать его врагу.

Нас вывели на позицию, мы залегли в окопах. И через наши окопы пошли отступающие наши ребята. Здесь наш комиссар и командир полка начали останавливать бегущих солдат, и они тоже залегли вместе с нами. А наступали не немцы. Это была власовская часть, которая прекрасно понимала, что пощады ей не будет: власовцев в плен не брали. Начался бой. Сзади подоспела наша артиллерийская часть, началась стрельба через наши головы. Мы как-то выстояли. Здесь было страшновато. Первый бой, пули летели. Власовцы все были одеты в немецкую форму.

Так или иначе мы отстояли город. Подошли наши свежие части, и власовцы бежали. Их много здесь расстреляли. За эти бои меня представили к ордену Красной Звезды. Но орден Красной Звезды я почему-то не получил, наверное, потому что работал в штабе, считался штабным работником. Я получил медаль «За отвагу» за эти бои.

Потом мы прошли через город Секешфехервар и маршем пошли дальше вдоль берега Дуная на Вену. Причем был очень мощный марш-бросок, километров по 50–60. До этого мы шли пешком, потом нас посадили на что только возможно. Я ехал либо по-прежнему на лафете, либо на грузовике. Потом была остановка в каком-то городе — и дальше. Видимо, задача была в том, чтобы клещами Вену охватить. Здесь были отдельные бои, а так мы не встречали особого сопротивления. По обе стороны шоссейной дороги, по которой мы шли, стояли вплотную одна к другой разбитые немецкие автомобили, танки, бронетранспортеры. Эту мощную технику расколотили наши авиация и артиллерия. Я был уверен, что среди автомобилей были исправные. Говорю: давайте я вытащу машину, я могу водить. Но вытащить ее было практически невозможно. Я пытался, но ничего у меня не вышло.

Вскоре навстречу нам пошли потоком наши пленные, освобожденные из концлагерей. Еще в полосатой форме. И те узники, которые работали на будапештских заводах на немцев. Они возвращались домой. Это был тоже целый поток людей, которые шли пешком. Рядом по шоссе шла наша техника. Такого количества техники я никогда еще не видел. Это были “катюши”, мощнейшая, крупная артиллерия. Она шла весь день и всю ночь. Когда мы останавливались на ночлег, мимо нас с грохотом шла эта техника.

В конце апреля — начале мая мы вышли ближе к Вене, через Дунай мы не переходили. Там был дальше мост. И около этого моста начались отдельные боевые действия.

Помню, что меня послали с каким-то донесением в штаб дивизии, располагавшийся в городке Веспрем. Я отправился туда, у меня был маршрут по карте, знал, куда мне идти. Шел по какому-то полю, скоро должен был появиться Веспрем. Иду себе спокойно. И тут вдруг слышу — жужжит самолет. Немецких самолетов было в то время мало, но этот небольшой самолетик, типа нашего У-2, с немецкими крестами на крыльях неожиданно нависает надо мной, и из него что-то летит, он бросает маленькие бомбочки, которые рвутся рядом со мной. Он летел так низко, что я даже летчика вижу. Я там один, никого больше нет. Летит надо мной и опять бросает бомбочки. Я, как заяц, бросился бежать, причем бежать некуда — поле. Но там дорога, смотрю: вдоль дороги, на обочине дороги, в канаве — труба. Такие широкие большие трубы, вернее, обрезок трубы. Я в эту трубу забрался. И это было моим спасением, потому что он полетал, полетал и отправился обратно. Долго пролежал в этой трубе, потом вылез, смотрю — небо чистое, и пошел дальше. Доставил донесение.

С небольшими боями мы вышли к Вене, на окраинах соединились с другими нашими частями. Я получил медаль “За освобождение Вены”.

Знаю любопытную историю, связанную с освобождением Вены. Там действовала группа наших разведчиков и австрийских патриотов. Их фамилии известны. Они разминировали мосты в Вене, когда немцы заминировала, отходили из города, так что наша армия быстро вошла по этим мостам. Благодаря венгерским патриотам и нашим разведчикам Вена была, по сути, спасена. Вена практически не пострадала, и все ее прелестные дворцы, все ее памятники, все ее знаменитые кирхи и так далее — все это уцелело. По взаимной договоренности ни американцы, ни наши Вену не бомбили. Но вскоре мы вышли из Вены и вошли в город Винер-Нойштадт, рядом с которым был немецкий аэродром. Мы вошли в город вскоре после того, как его разбомбили американские “летающие крепости”. Это было что-то страшное. Город горел. Узкие улицы Винер-Нойштадт — сплошной пожар. Огненная полоса с левой стороны улицы, огненная полоса с правой стороны улицы. Мы идем посередине среди сполохов огня буквально гуськом, потому что жар страшный идет от домов. Это был сплошь выжженный город. Тогда я первый раз понял, что такое бомбежка американскими “летающими крепостями”. От этого города действительно ничего не осталось. Он выгорел насквозь. Потом я узнал, что большинство мирных жителей Винер-Нойштадта было эвакуировано, они ушли в Вену.

Мы вышли на окраины Вены и прошли по городу. Надо сказать, что там во всех домах из окон были выброшены белые простыни — белые флаги. Все дома были в белых простынях. Мы прошли мимо знаменитого Венского дворца в 19-м квартале, остановились около одного из жилых домов. Там нас разместили, и там мы жили недели две, не меньше. Надо сказать, что жители Вены очень боялись наступления Красной армии. Потому что немцы вели пропаганду. Кругом были листовки, что всех уничтожат, всех расстреляют, никого в живых не оставят. Поэтому большинство венцев ушло вместе с немецкими войсками сталось не так уж много. Поскольку я довольно прилично знал немецкий язык, мне часто приходилось переводить, когда в штаб доставляли “языка”. Я вообще-то был единственным, кто знал немецкий язык.Остановившись в большом шестиэтажном доме, мы проходили по всем комнатам. Было всякое. И стреляли в нас из подвалов, еще какие-то немцы оставались. Все это было небезопасно.

Расскажу один эпизод. Я вошел в одну из комнат. Там сидит семья австрийцев. Старик, пожилая женщина, девушка. Мужчин вообще не было. Посредине комнаты стоит гроб, кое-как сколоченный, и в гробу лежит мужчина. Когда я вошел в эту комнату, они все бросились ко мне и начали что-то быстро лепетать. Я им сказал: давайте спокойнее, говорите помедленнее. Я говорю по-немецки, но не так хорошо вас понимаю. Тем более австрийский акцент. Расскажите, что с вами случилось, и дайте мне сначала возможность осмотреть все ваши комнаты. Я прошел по комнатам, посмотрел, там никого не было. Тут они начали рассказывать. Когда немцы уходили из Вены, когда здесь были небольшие уличные бои, недалеко от дома был убит муж этой девушки. И когда немцы ушли из города, а наши еще не успели войти, она нашла его труп и перенесла домой. Он гражданский, не воевал, но кто его знает. Теперь они сидят плачут, не знают, где его похоронить, не могут его вынести, не могут ходить по городу, все занято вашими войсками. Труп лежит уже неделю, уже начался запах. Что им делать? Я говорю: успокойтесь. Пришлю солдат, чтобы вынесли хотя бы куда-то за дом. А там вы уже решайте. Попробуйте захоронить на пустыре за домом. Тут они ко мне все кинулись, чуть ли не на колени встали, стали меня благодарить. Я говорю: да бросьте вы. Я попросил ребят, они вытащили гроб на пустырь.

Тут я немножко отвлекусь, и расскажу вот что. Поскольку мы все время шли по венгерским деревням, очень много последнее время ходит разговоров о том, что были люди, которые насиловали женщин — и немецких, и венгерских. Что грабили вовсю. Что были мародеры и прочее. Надо вам сказать, конечно, такие явления, в принципе, были. Но за это карали очень жестоко. Расстреливали на месте. Я сам был свидетелем таких случаев. Были, конечно, жестокие ребята, особенно те, у которых погибли родственники или были сожжены деревни. Они действовали жестоко. Желание отомстить, конечно, было. И сказать, что не было таких случаев, я не могу, такие случаи были. Но наказывалось они очень жестоко.

А теперь расскажу о том, что было повсеместно. Выбивают немцев из какого-то села наши передовые части, располагают их в этом селе по домам. Людей, как правило, никого нет, все убежали, дома пустые. Солдаты брали кое-что. каких-то ценных вещей особенно не брали. Как правило, часы. Кроме того, наша армия была вся в обмотках и в ботинках. Все быстро переоделись в сапоги. Это не возбранялось. Я не говорю о том, что продовольствие было полностью немецким. У них подвалы были забиты колбасами, вином, консервами. Все, что у годно, было. Но в рюкзаке, да еще маршем по 50–60 км с полным вооружением трофеев много не унесешь. А когда мы уже вторым эшелоном приходили, ничего такого не брали, да уже нечего там было брать.

Вдоль дороги время от времени стояли заградотряды, они проверяли все машины и все, что было награблено, все это выбрасывалось на обочину. И только после этого машина пропускалась. Никого не задерживали. Главным образом это были машины с офицерами. Такие заградотряды я видел собственными глазами. Поэтому разговоры о том, что было такое повсеместное явление, что наши войска так себя вели, это полная ерунда и чепуха. Все это пресекалось, тем более это было в 45-м году, тогда уже специально по этому поводу были листовки, которые раздавались и висели на домах, где строго это дело воспрещалось.

Что еще? Наша почта шла вслед за наступающими войсками, и мы могли отправить родным небольшие посылочки. Одежонку, продовольствие, но немного. Я думаю, мне что-то надо послать своим, какие-то вещички, рубашку, ерунду какую-то. Собрал посылку. Ее надо было как-то упаковать. Я забежал в один дом, там остались венгры и был один итальянец. Венгры говорили по-немецки. Я попросил их зашить мою посылку в рубашку. Пока они выполняли мою просьбе, я поговорил с итальянцем, который тоже говорил по-немецки. Он был антифашистом, был в итальянском концлагере и сейчас он возвращался домой. И потом, когда мы уже выходили из этого городка, смотрю, идет целая колонна наших и за ней идет Владик, вот на фотографии рядом со мной, очень был крутой парень. Так вот, Владик тащит моего итальянца. Тащит его расстреливать, насколько я понял. Я подошел к нему и говорю: ты что делаешь? Он антифашист. Тот бледный, лицо белое. Я говорю Владику: ты брось, я точно знаю, что это свой человек. Мой друг был очень недоволен, но неохотно его отпустил. Надо сказать, что я очень рисковал. Дело в том, что, во-первых, я со своей фамилией немецкой тоже рисковал. Владик мог запросто и меня застрелить, ему ничего не стоило. Хорошо, что мы были с ним в дружеских отношениях, он отстал от этого итальянца. Я считаю, что тогда я спас человека. Может быть, он потом за меня молился.

В Вене мы услышали, что идут большие бои под Прагой, в Чехословакии. Одновременно из Берлина туда направили 4-ю танковую армию. Мы шли параллельно с танкистами. Раньше мы шли в основном в пешем строю, а теперь нас посадили на что возможно. Кого на велосипеды (много тогда забрали велосипедов), кого на телеги, кто ехал на лошадях верхом, кто на броне бронетраспортеров и танков. Был приказ как можно скорее ворваться в Прагу. В Праге началось восстание. Я сам слышал, как по радио они призывали на помощь. Действовали подпольные радиостанции, и они призывали на помощь наши части. 2-м Украинским командовал Малиновский, который потом стал министром обороны. А нашим 3-м Украинским командовал Фёдор Иванович Толбухин. Он умер раньше всех командующих.

Но мы не дошли до Праги, дошли до города Брно. И участвовали в боях за этот город. Я тоже принимал в них непосредственное участие. За них был дважды награжден медалью “За боевые заслуги”. Бои были не очень сложные. Немцев мы очень быстро выбили из города. И остановились. Потом нас вывели на австро-чешскую границу. Так что Прагу освободили без нас танковые части. Это было уже 9 мая. Этой ночью вдруг началась какая-то стрельба, все начали стрелять. Я выскочил из палатки и увидел, что все небо осветилось ракетами, стреляли, кто из чего мог, из орудий, из автоматов. Что такое? Объявили, что окончилась война. Это было такое ликование, такая радость, что мы живы. Буквально на следующий день нас всех выстроили и срочно направили опять на Прагу. Дело в том, что там одна немецкая дивизия из группы армии Шернера продолжала воевать, несмотря на то что им был дан приказ сложить оружие. И нас, поскольку мы были ближе всех к этой группе, нас направили срочно туда. Я, помню, ехал, сидя на облучке. Наша колонна туда очень быстро ехала. И вдруг началась страшная орудийная стрельба. Буквально в километре впереди нас эти немцы засели с правой и с левой сторон дороги и начали из орудий и стрелкового оружия всю эту достаточно беззащитную колонну поливать из оружия. Там погибло очень и моих друзей, потому что мы как раз попали в эту засаду. Мы рассыпались и стали заходить по обе стороны этих группировок. Это произошло уже после окончания войны. Нас выстроили, подобрали раненых, кое-как привели в порядок, и мы вошли в Прагу.

Прага встретила нас весной и безудержным ликованием. Там только что произошло восстание. Ничего подобного я в Венгрии не видел. По обочине дорог стояли одетые во все лучшее пражане. Они бросались к танкам, к повозкам, забрасывали нас цветами. Они кричали: вы наши освободители! Наши родные!

После Праги нас посадили в поезд и оправили обратно в Будапешт. Расположили нас под Будапештом, в городке Гидер. Небольшой городок, мы жили в палатках (показывает фотографии). Я сам фотографировал. Там я был до демобилизации. Потом, в июле или в августе, меня демобилизовали как студента второго курса института. А те ребята, которые там остались, потом воевали против японцев. Всю эту воздушно-десантную армию отправили на Дальний Восток. Они потом мне оттуда письма слали.

В течение месяца мы, демобилизованные, ехали через всю разрушенную нашу страну до Москвы. В Москве я снова поступил в Полиграфический институт на редакционно-издательское отделение. Окончил этот институт в 1949 году. В 1947-м женился. Затем работал в “Большой советской энциклопедии” младшим редактором. Потом я пять лет работал ученым секретарем отделения исторических наук Академии наук СССР. Потом был главным редактором Издательства восточной литературы Академии наук. И последнее мое место работы — заведующий книжной редакцией издательства “Правда”. Мы выпускали тогда уйму литературы, миллионными тиражами, фактически я ведал всей этой редакционной работой. Оттуда ушел на пенсию. Потом уже служил в разных издательствах. Сейчас в основном занимаюсь редактированием и переводами.

А история с фотографиями палаточного городка была такая. Мы уже после войны с женой приехали в Будапешт. Я сказал жене: давай мы съездим в Гидер, это недалеко. Приехали мы в этот городишко. Конечно, того места, где стояли палатки, я не нашел. Но нашел дворец, в который ездил император Франц Иосиф, сейчас там какой-то дом приемов. Я говорю жене: этот дворец мы видели тогда, когда были в палатках. Посмотрели, посмотрели, ничего не нашли, пошли. Навстречу нам идут какой-то пожилой венгр с женой. Мы стали его спрашивать, как пройти к железной дороге. Он услышал, что мы говорим по-русски. Сказал, что знает русский, спросил откуда мы. И тут я ему рассказал эту историю. Он говорит: «Как интересно, я член Муниципалитета города Гидера, это очень интересно по истории нашего города. Вы нам все это расскажите, пришлите фотографии». Я дал свой адрес. Очень любезно мы с ним расстались. Я действительно все ему послал. Через некоторое время в Москве я получаю газету, где он рассказывает всю эту историю, увеличил фотографию и мне прислал ее обратно...

Если было свободное время, мы писали письма домой. Писали в основном о боях, о том, что мы делаем, что видим. Я впервые попал за границу. Рассказывал о Венгрии, о Будапеште, о городе Сальнов, в котором мы довольно долго жили, очень интересно там было. Делился своими воспоминаниями о встречах, о ребятах, с которыми познакомился. И больше это были просьбы. У меня было довольно сложное положение — был приказ о демобилизации из армии, в этом приказе было сказано, что демобилизуются в первую очередь студенты, поэтому мне нужен был какой-то документ, что я студент, потому что кроме студенческого билета у меня ничего не было.

Я все время писал сестре, чтобы она мне как можно скорее выслала этот документ, и с нетерпением ждал писем, в которых она мне сообщила бы об отправке этого документа. И, конечно, интересовался в моих письмах, как они там живут...

Были случаи, в основном в Будапеште, когда к нам приезжали бригады артистов. Это был, конечно, большой праздник. Обычно сценой был грузовик с откинутыми бортами. Знаменитых артистов мы там не видели, выступали отдельные певицы, певцы. Потом стали привозить кинофильмы. Там я посмотрел “Два бойца”. А “В шесть часов вечера после войны” смотрел уже в Москве. Конечно, читали друг друга письма из дома. В то время, когда мы уже были за границей, там появилось очень много аккордеонов. У нас были ребята, которые умели играть. Собираемся, на аккордеоне играют, поем наши песни. Песен было много хороших, и фронтовых, и других.

Рассказываем друг другу о том, как мы жили дома, что у нас было. О своих женах, детях. Показывали друг другу фотографии. Доставали самогон в деревнях, конечно. И это было. Приезжала полевая кухня, все бежали с котелками к полевой кухне, садились в кружочек. Так старались проводить время. В основном много пели песен. Гармошки у некоторых были, с собой возили.

Я много рассказывал, потому что я до войны много читал. Я пересказывал “Войну и мир”, рассказывал о наших знаменитых полководцах Ушакове, Суворове. Поэтому в армии меня любили, ребята ко мне хорошо относились. Я не курил, обычно менял табак на сахар. Так и не научился курить.

Было очень модно меняться сувенирами. Вот у меня часы, давай махнем, не глядя. Ты не знаешь, какие у меня часы, я не знаю, какие у тебя. Глаза закрой, одни часы в одну руку, другие — в другую. Тебе дадут какую-то штамповку, а ты можешь отдать хорошие, швейцарские. Были какие-то медальончики, еще что-то такое. Но я не помню, чтобы их называли сувенирами...

Мне долгое время снилось война, что меня опять взяли в армию, я опять там служу и в институте не учусь. На войне самое страшное — это то, что тебя убьют. Конечно, я испытал настоящий страх, когда за мной гнался тот самолет. Но еще страшнее, что вот мы с приятелем сегодня едим кашу, вместе поем, а назавтра он убит. Когда мы воевали с власовцами под Балатоном, таких случаев было много. Тогда, когда было наступление, особенно в частях, с ребятами, с которыми я был при орудиях, в артиллеристских полках, я их многих знал хорошо лично, а вскоре видел их уже погибшими. Психологически это действует ужасно. Я считаю, что во время войны это было тяжелее всего. Сегодня он жив, с тобой разговаривает, рассказывает о своей семье, я о нем все знаю, и вот его уже нет. Нет человека, и все».

Юрий Оттович Бем написал книгу «Гестапо. Террор без границ» и много других книг.

Награжден орденом Отечественной войны II степени, тремя медалями «За боевые заслуги», медалями «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ВК г. Москвы, академический райвоенкомат. Д. 21000183. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 690306. Д. 420. Л. 403. ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 9. Ящ. 28. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 687572. Д. 340. Л. 302. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 717037. Д. 1116. Л. 238. ЦАМО. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 65. Л. 208..