Александров Николай Филиппович
Командир роты 15-го автомобильного полка 3-го Украинского фронта.
Биография
Родился в селе Даурское Манского района Красноярского края. Русский. Член ВКП(б).
В Красную армию призван Даурским райвоенкоматом Красноярского края и направлен в автомобильное училище.
О своей жизни Николай Филиппович вспоминал:
Сам я из Сибири, из Красноярского края, и все мои предки происходят из сибиряков.
Родился в селе Даурском. Отец — участник Гражданской войны, партизан. Мать тоже из тех краев.
Моя семья своими корнями происходит из крестьянской среды. Мой дед, Кондрат, являлся одним из самых зажиточных крестьян в Новгородской губернии. Даже деревня, в которой он жил, называлась в его честь — Александровка. Как-то ему пришло в голову сменить место жительства, и он, взяв с собой половину деревни, уехал в Сибирь. Там они нашли прекрасное место, где и стали жить. Стали строить дома, да такие, которым не было износу. Тогда избы строили из лиственницы, а она, как известно, хорошо переносит влажность и никогда не гниет. Как сейчас помню дом деда, избу в пять стен, с амбаром и прочими пристройками. В деревне, которую построили переселенцы, не было разделения на бедных и богатых, все работали сообща. Скажем, кому-то необходимо вспахать поле: собирались всем селом и помогали. Потом также следующему, и так во всей сельскохозяйственной работе.
С началом Гражданской войны мой отец стал воевать в партизанском отряде, на стороне большевиков.
После окончания войны отряд решил построить свою коммуну. А наш край был благодатный: земли на редкость плодородные, и засухи там не случалось никогда, поэтому получали хорошие урожаи, а иногда просто огромные. И скота развели много: свиньи, овцы, коровы, а лошадей было столько, что их не успевали объезжать! Так что жили хорошо, но это потому, что люди работали просто исключительно, всю свою душу вкладывали в дело.
Когда в Сибири стали организовывать колхозы, нашу коммуну ликвидировали, и после этого начался упадок. Многие жители переехали в другие деревни, и наша семья тоже переехала в село Нарва на Енисее, где я и пошел в школу.
В деревне работают все, причем привычку к работе прививают с раннего детства. Я помню, например, как во время уборочных работ мы собирали колоски, оставшиеся на поле. Принимали участие и в уборке овощей, для этого нас иногда даже снимали с уроков. Ну и, конечно, приходилось работать в собственном хозяйстве.
Летом мы никогда не сидели дома. Еще до завтрака первый раз купались, но первое и главное — это рыбалка. Рыбу мы удили здорово. Особенно много рыбы собиралось в заводи, или, как говорят в Сибири, “курье”. Выходили мы и на ночную рыбалку. На носу лодки находилась специальная подставка с решетками, где разжигали огонь из смолистых дров. Рыба идет на огонь, а ты смотришь сверху и выбираешь, какая покрупнее — и острогой ее! Сетями ловили красноперку, а налимов так вообще ловили вилками.
Еще очень любили осенью ходить на заготовку кедровых орехов — “кедрача”. За ним уходили в тайгу километров на пятнадцать — двадцать. Сейчас, наверное, таких пацанов никуда не пускают одних, а мы в то время уходили на целую неделю. Выбирали место, строили шалаш, собирали дрова и жгли костер, который не только нас грел, но и отпугивал диких животных. На следующий день мы с помощью специального устройства — длинной палки с чуркой на конце — оббивали шишки с деревьев. Потом чистили их с помощью специальной доски, похожей на ту, на которой женщины белье стирают, только углубления побольше. Все пропускали через сито, грузились и уходили домой. B ни разу не было такого, чтобы мы заблудились, хотя нам всем тогда было всего по 14–15 лет.
Но одним из самых опасных увлечений считалось лазанье по большим пещерам, которые находились километрах в десяти от нашей деревни. Мы сами еле-еле протискивались в них боком, бродили по залам, и помню, что однажды нашли там кости медведя, который залез внутрь и уже не смог выбраться обратно. Чтобы не потеряться, у нас с собой всегда имелись длинная веревка и факел. Возле скал водилось много змей, и мы делали костер, выкуривали их из пещер, ловили расщепленными палками и бросали в огонь.
А зимой в выходные дни ходили в тайгу и на лыжах. Утром выходишь, в карман кладешь два сухаря, и только вечером возвращаешься назад. Однажды я так устал, что не смог дойти до дома всего несколько сотен метров и упал на снег. Хорошо, что в это время брат колол дрова, увидел меня и помог дойти до избы.
Вообще, я вам хочу сказать, что жили мы, хоть и тяжело, но очень весело. Молодежь выходила с гармошкой, и гуляли мы до самого утра, хотя уже утром выходили на работу. Когда спали и когда отдыхали, сам не понимаю. Но я помню, например, как мы ездили на острова заготавливать сено, потому что там росла очень сочная и ароматная трава. Садились в лодки, плыли по Енисею и всю дорогу девушки пели. И как пели! Я до сих пор помню эти песни.
В школе я учился очень хорошо, особенно мне нравилась математика. Вообще, у нас в семье все математики. Мои брат и сестра уже после войны даже преподавали ее.
О начале войны я узнал от своей учительницы, у которой дома имелся радио–приемник. Я никогда не забуду тот высокий уровень патриотизма, как молодежь хотела поскорее попасть на фронт, защищать Родину. Вообще, все сибиряки очень рвались воевать, и я тоже несколько раз ходил в военкомат, но меня не брали, говорили, что мое время воевать еще придет.
Понимаете, сибиряки это такие люди, которые постоянно живут, преодолевая трудности, ведь растут они рядом не с чем-нибудь, а с самой Тайгой. И именно поэтому живут согласно закону: “Если пошли в тайгу вдвоем, то и вернуться должны вдвоем”. У нас тем, кто бросил товарища, не могло быть оправдания, а вот в других местах не так. Я приведу пример. Не так давно мы с соседом пошли в лес за грибами, но через какое-то время он пропал. Я его звал, звал, а он не отзывается. Потом только я его нашел: он домой собрался, меня бросил. А у сибиряков товарищество — в крови.
С началом войны все стали больше работать, причем к работе стали привлекать даже детей. И песен, о которых я рассказывал, стало не слышно на улицах, по вечерам царила тишина. Во-первых, все уставали, а во-вторых, всех мужиков призвали в армию, и в деревне остались одни старики да бабы. Помню, когда они уходили в армию, пели песню:
Последний нонешинй денечек,
Гуляю с вами я, друзья.
Я завтра утром, чуть светочек,
Расстанусь с вами я, друзья
Прощайте, горы и долины,
Прощай, любимая семья.
А вскоре начала замечаться и нехватка продовольствия. Конечно, нас спасали личные огороды, на которых всегда хорошо Родила картошка, да и другие овощи, но с мукой, например, появились перебои.
К нам вскоре после начала войны прислали беженцев из Прибалтики. Только как-то странно с ними обошлись. Их привезли в большую долину за селом и оставили там, ничего не сказав.
Но наши местные люди, сибиряки, не оставили их в беде. Всей деревней собрались и в первую очередь стали строить барак для жилья. А после того, как всем нашлось понемногу места, стали помогать строить отдельные дома для семей. Эвакуированные работали в колхозе, никакого разделения для них в работе не делали. Вот в соседнем с нами селе Орешном жили даже две немецкие семьи. Так с началом войны их никто не стал обижать или, скажем, как-то издеваться. Более того, я сейчас вспоминаю, моя мать помогала им, давала молоко. Понимаете, в Сибирь ведь еще со времен царя Гороха ссылали разных людей, и местные всегда им помогали. Вот даже сейчас мой сосед, который во времена репрессий был выслан с семьей в Челябинскую область, вспоминает, что им там жилось лучше, чем ему живется сейчас у себя дома! Это еще раз подтверждает мои слова о сибирском товариществе.
В нашем классе училось 15 пацанов, и, когда нас призвали в армию, все наши девчонки-одноклассницы пришли провожать. Мама собрала мне котомку еды, попрощались, и на санях нас отвезли в Минусинск, где находилось автомобильное училище. Где-то месяца полтора мы пробыли там, а потом нас перевели в Рязань, и уже там мы окончили ускоренный курс командиров автомобильных взводов. Нам присвоили звания младших лейтенантов, и меня и еще четверых ребят отправили на 3-й Украинский фронт.
Главное — автомобиль. Его устройство, управление, эксплуатация и ремонт. Но особенно мне запомнились тактика и человек, ее преподававший, по фамилии Певнев. К нему у курсантов было особое отношение. Расскажу такой случай. Как-то нам выдали новые шинели из хорошего английского сукна. Мы ими очень гордились, щеголяли друг перед другом. Во время одного из занятий по тактике по легенде мы должны были взять высоту. А как раз прошел дождь, образовались грязь и слякоть. Но Певнев заставил нас залечь “под огнем противника”, а затем, с криком “В атаку! Ура!” подняться на штурм высоты. Ох, и ругались же мы тогда! Мы про это даже песню сочинили, на мотив песни Утесова “Ты одессит, Мишка”.
Жили мы в казармах. Казарма была большая, с двухэтажными койками. Всю зиму она не отапливалась, но холода мы не чувствовали, потому что нас гоняли минимум по 12 часов подряд, и когда мы возвращались в казарму, то забирались в постель и сразу засыпали мертвым сном. Очень внимательно заставляли следить за оружием, несмотря на то что у нас на вооружении имелись лишь учебные винтовки. Я припоминаю случай, когда мы из-за такой вот винтовки чуть не лишились обеда. Как-то упражнялись в форсировании реки, а один из ребят не умел плавать, и надо же такому случиться — он оказался как раз в районе самого глубокого места. Когда он начал тонуть, его, конечно, вытащили, но только на построении в казарме выяснилось, что он утопил свою винтовку. Тогда вместо обеда нас всех отправили на ее поиск, пришлось долго нырять, но все же нашли ее. И только после того, как мы нашли эту винтовку, нас пустили на обед. Вот какое отношение тогда было даже не к боевому, а учебному оружию!
Кормили нас сносно, хотя я вспоминаю, что мой друг Сашка Кривицкий, родом с Украины, никогда не наедался и вечно ходил голодный, поэтому половину своей пайки хлеба я отдавал ему. Я же в отношении еды был совсем неприхотлив.
По окончании училища нас, пятерых младших лейтенантов, направили на 3-й Украинский фронт. Прежде чем приступил к своим обязанностям, я пережил несколько неприятных ощущений, с войной никак не связанных. Как я уже сказал, на 3-й Украинский фронт отправили пять человек из нашего выпуска. И вот пока мы компанией добирались до фронта, съели весь сухой паек, выданный в училище, и в Николаев приехали голодные, как черти. Увидели сад с большими южными сливамии объелись ими до отвала, из-за чего получили сильное расстройство желудка.
По прибытии на фронт я вступил в командование авторотой и начал колесить по фронтовым дорогам.
Должен сказать, что мне очень повезло с моими водителями. Большинство из них были мужчины в возрасте, старше меня раза в два, и годились мне в отцы. Они были настолько понимающие мужики, что много говорить им не приходилось, все, что им полагалось делать, выполняли четко и в срок. По стойке “смирно” я их не ставил, они многому меня научили в жизни, и отношения у нас сложились хорошие.
Нашей главной задачей было подвозить фронту все необходимое: продовольствие, оружие, горючее, а обратно часто приходилось забирать раненых в госпиталь. Однажды меня спросили, приходилось ли возить с передовой мертвых. Нет, никогда не возили, потому что их хоронили там же, где они погибали, либо вырывали ямы, либо складывали в траншеях. Но главное — бесперебойное обеспечение войск.
За время войны я сменил множество машин: ГАЗ, ЗИС, “форд”, “шевроле”, “студебекер”, “додж. По мощности лучший из них — это, конечно, “студебекер”, а по маневренности — “форд”. Но если учитывать проходимость, то надо признать, что наши ГАЗ и ЗИС не так застревали в грязи, как грузовики иностранного производства.
Помните известную песню: “Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая”? Это точно про нас, про фронтовых шоферов. Но только в жизни все далеко не так легко, как в песне поется. Бомбежка, скажу честно, — не самая приятная штука. Первый раз я под нее попал где-то в районе Тирасполя, а последний налет, который мне пришлось пережить, произошел в Венгрии, недалеко от Дуная, у города Дунафёльвард. Там вообще весь район был страшно разбит бомбами. В результате задержки у переправы выстроилась целая колонна машин, и, когда движение возобновилось, вдоль колонны ходил генерал с палкой и кричал, чтобы никто не задерживался. Одна машина заглохла, ее никак не могли завести, так прямо с моста и сбросили в воду.
Но проехали мост, и тут же налетели “мессершмидты”. Мы только успели съехать в кювет, когда на шоссе ударили разрывы. Я попал на фронт в то время, когда немецкие самолеты уже не гонялиcь за каждой машиной или человеком, у нас такое редко случалось. Летчики теперь выбирали крупные цели: колонны, переправы, скопления войск. И если начинался налет, тогда съезжай в кювет, если есть такая возможность, а нет — выбегай из машины и прячься. Скажу, что за время моего участия в войне я потерял шесть водителей, и все они погибли именно во время бомбежки. На передовой мы находились недолго, отгрузились, загрузились — и вперед, а вот во время пути случались потери.
Да, бывало, складывались опасные ситуации. Например, в Венгрии мы до отказа загрузились боеприпасами и везли их на передовую. А дорога круто спускалась вниз и резко поворачивала. И надо же, на таком опасном участке у нас отказали тормоза! Машина уже здорово разогналась, и тогда я подумал, что мы разобьемся. Но водитель попался опытный, он сумел проскочить между двух деревьев, не поворачивая, а потом несколько раз, сбрасывая скорость, проехал вперед-назад по ложбинке, и мы остановились.
Участвовал в боях за Николаев, дальше мы проходили через Одессу, потом Тирасполь, Бендеры, Кишинёв, Измаил, Рени, румынские Тулчу, Плоешти, Бухарест. Вообще, Румынию мне пришлось изъездить вдоль и поперек.
Потом мы прошли через Болгарию. Там боев практически не было, и население встречало нас тепло. Но так душевно, как в Югославии, в Белграде, нас больше не принимали нигде. Только воинская колонна входила в город, останавливалась, как сами сербы сразу же выставляли часового, а нас приглашали по домам. Накормят, напоят и с собой еще дадут! Я на всю жизнь запомнил, как нас там встречали.
А вот самые тяжелые воспоминания остались о боях в Венгрии, надо признать, что там немцы дрались особенно ожесточенно. Больше всего мне запомнились бои за городок Сехешфехешвар на Дунае. Я помню, как, когда немцы перешли в контрнаступление и прижали нас к Дунаю, нам пришлось бросать склады с запчастями и поспешно отходить. Я прыгнул в последнюю отъезжавшую машину, и ребята затащили меня в кузов. Оказывается, тогда наши части потеряли все плацдармы, завоеванные возле Дуная, и остался только наш. Командование приняло решение удерживать его. Утром подбросили войск, и плацдарм остался за нами.
Потом были тяжелые бои за Будапешт, где немцы тоже очень здорово оборонялись. Для усиления частей, стоявших против нас, с Западного фронта они перебросили еще несколько дивизий. Враг планировал “искупать Толбухина в Дунае” — так писала их пропаганда, и потери в тех боях за город мы понесли чрезвычайно тяжелые. Мы привозили на передовую грузы и точно знали, что обратно пустыми не поедем: машину полностью загрузят ранеными…
На фронтовых дорогах солдат теряли много. Тогда была такая тактика — только вперед. Говорить, была ли она оправдана в полной мере, я не могу, об этом надо спрашивать у тех, кто воевал в передовых частях.
На фронте меня ранило. Если быть совсем уж точным, то меня не ранило, а контузило. Произошло это во время форсирования Дуная недалеко от Белграда. Помню, шел сильный мокрый снег, а мы переправлялись по понтонному мосту. Но немцы беспрестанно обстреливали нас, и вот один снарядов нашел меня. Я временно потерял зрение, два дня, пока лежал в медсанбате, ничего не видел, потом меня отправили в Белград. Как только зрение вернулось, я возвратился в часть, но с тех пор не расстаюсь с очками. Уже потом зрение стало сильно ухудшаться, и в 1985 году мне пришлось сделать операцию на глазах. Сейчас я на левый глаз почти ничего не вижу.
Очень тяжело приходилось шоферам, когда начиналась распутица. Никогда не забуду, как мы в Венгрии толкали машины по взгоркам. А бывало и так, что застревали по самые уши. Если поблизости оказывались наши солдаты, то они помогали вытаскивать машины: подкладывали под колеса ветки, деревья, все, что попадалось под руку. А если передней машине удавалось выехать из грязи, то она потом на буксире вытаскивала остальных.
У меня была всегда вера в победу. И я думаю, что не только у меня, но и у всех наших людей. Мы полностью верили в победу.
Перебоев с горючим мы не ощущали. Может, в начале войны такое случалось, но к концу дефицита горючего не чувствовалось. Бывало, только из рейса вернешься, а старшина тебе уже и путевой лист новый приготовил, и сухой паек собрал, машину быстро заправили — и вперед!
Но самое трудное на фронте — это нехватка сна. За всю войну я не помню ни одного случая, когда бы нормально выспался. Спали в основном урывками. Когда едешь с водителем, еще ничего, можно дремать по очереди, а вот отному тяжело. И в такие моменты с водителями случались разные случаи. Как-то раз, например, мы с моим шофером чуть не заехали к немцам на передовую. Мы двигались по дороге с выключенными фарами. Долго ехали, но, слава богу, потом решили заночевать до утра. Бросили плащ-палатки под кузов и завалились спать, а утром выяснилось, что мы ехали прямиком в лапы к немцам… До сих пор ясно помню, как в Венгрии в городке Пакш пришлось ночевать в разбитой типографии на полу. И очень часто случалось ночевать под машинами.
За границей у местного населения редко останавливались на ночлег. Там если остановился на ночь, то засыпаешь с винтовкой в руках, потому что для этого имелись основания. В деревнях скрывалось много бежавших солдат венгерской и немецкой армий, на которых периодически устраивали облавы. Однажды нам даже пришлось от них отбиваться. Прорывавшиеся из окружения немецкие части обстреляли нашу колонну у одного венгерского городка. Нам пришлось занять оборону, и мне даже пришлось немного повоевать, стрелять из пистолета. Но вскоре подоспел наш стрелковый батальон и решил дело.
На фронте приходилось общаться и с девушками. Дело в том, что в моей роте водителем служила одна девушка. Так мои шоферы сразу попросили, чтобы в рейсы я отправлял ее только с одним и тем же парнем, потому что они уже жили как мужи жена и ездили вместе. И я не стал нарушать их союз.
Но лично я с девушками не часто общался на фронте. Еще до войны, в школе, у меня была так называемая первая любовь — моя одноклассница Маша. Уже когда я учился в Минусинске, она часто приезжала ко мне навестить, провожала на фронт. Мы с ней переписывались очень долго, но вдруг, уже после окончания войны, она перестала мне писать. Тогда я написал сестре, чтобы узнать, в чем дело, и выяснилось, что Маша вышла замуж. Вот так закончилась моя первая любовь.
Свою будущую жену я тоже встретил на войне. Когда в 1944 году мы проходили через Кишинёв, я зашел в дом № 49 по улице Садовой, попросил попить. Там я встретил симпатичную девушку Шуру, которая мне сразу очень понравилась. И когда я служил в Южной группе войск и приезжал в Кишинёв в командировки, всякий раз заезжал к ней в гости. Долгое время переписывались, а в 1948 году сыграли небольшую свадьбу и прожили вместе шестьдесят лет. Что интересно: моя жена, младшая из трех сестер, вышла замуж за старшего лейтенанта. Ее средняя сестра вышла замуж за майора, а старшая — за полковника танковых войск. Такие вот получились военные семьи!
На фронте очень ждали вестей из дома, и я был рад, когда мне регулярно приходили «треугольники». Помимо Маши, с которой я переписывался, мне писала моя сестра, которая тоже находилась на фронте. А из дома писала мать. В 1942 году у меня родилась сестричка, а отец к тому времени уже находился в армии, и матери пришлось одной справляться и с маленьким ребенком, и с хозяйством. Чтобы хоть как-то помочь ей, я отправил домой свой офицерский продовольственный аттестат. На него они и жили.
Победу я встретил в Австрии. Что творилось в тот день, описать невозможно, никакое кино не опишет той радости. Недалеко стоял госпиталь, там поставили столы, закуску, а из выпивки медики принесли спирт. А я в жизни его не пил! Но рядом со мной сидела капитан медицинской службы, которая объяснила мне, как надо пить. Сколько я тогда выпил, не помню, но захмелел здорово и пришел в себя только на следующий день. Совершенно ничего не помнил и узнал, что меня оттуда увел старшина, с которым мы жили в одной квартире. Но с тех пор я дал себе слово: никогда больше не пить спирт и не напиваться до такого состояния, и всю жизнь держу данное самому себе обещание. На фронте иногда выдавали норму — сто граммов, но это случалось довольно редко, и всякий раз свою порцию я отдавал водителям, а сам не пил. Но злоупотреблений с их стороны я не помню. После рейсов — да, они могли себе позволить выпить, но во время поездок — никогда.
Хотя я вспоминаю, что в Измаиле, где мы простояли около недели, произошел такой случай. В один из жарких дней один из моих водителей с таинственным видом позвал меня, обвел вокруг машины, накрытой брезентом, и велел лезть в кузов. А там оказались пиво с вареными раками!
Мы, водители, постоянно находились в разъездах, поэтому питаться на кухне доводилось нечасто. В основном питались сухим пайком, и помню, что за все время нам всего несколько раз пришлось есть у местных жителей. Тогда на столе стояли картошка, мясо, ребята где-то водку раздобыли.
За все время на фронте лишь однажды нам устроили концерт, по-моему, уже в Югославии. Запомнилось, что один артист играл на пиле. А так в основном отсыпались, но слишком долго залеживаться не давали. Техники всегда не хватало, а фронт требовал всегда новых и новых грузов.
Среди моих сослуживцев были и русские, и белорусы, и украинцы, в моей роте даже один татарин служил. Мой друг по училищу, Сашка Кривицкий, например, еврей. После войны связь с ними как-то потерялась, но однажды я встретил одного из своих ребят на вокзале. Я как раз ехал в Читу на практику и вдруг вижу на перроне своего механика. Это был необычайной силы человек! Представьте себе, что своими огромными мускулистыми руками он один поднимал двигатель, такой силищей обладал. Ну, мы, конечно, взяли бутылку, посидели. Вот он единственный, кого я видел после войны. К другому своему боевому товарищу я собрался в гости сам. Приехал, а жена говорит, что его две недели назад как похоронили. У него еще с войны осколки сидели, он лег на операцию по их извлечению и умер.
Из моих друзей-одноклассников вернулись немногие. Мой школьный друг Безруков Николай получил тяжелое ранение, после которого вскоре скончался. Погибли Евдокомов Володя, воевавший на Ленинградском фронте, Долгушин Валера, сильный и мускулистый парень, Паша Петраченко тоже не вернулся…
Самые приятные воспоминания остались от Югославии, там и люди хорошие, и живут хорошо. В Венгрии люди жили тоже неплохо. Что касается сравнений, то я не могу сказать, что за границей жили лучше. По крайней мере, до войны наша деревня была очень зажиточной…
Я считаю, что Сталин сыграл большую роль в Великой Отечественной войне. Я хорошо помню, как еще до моего призыва в армию, в первые годы войны, происходило перемещение промышленности в глубь страны. Как на голом месте возникали заводы, как сначала устанавливали станки, начинали выпуск продукции, и только потом сооружали стены и крышу. Его рука чувствовалась во всем этом, да и после войны жизнь тоже становилась лучше, снижались цены.
Мне кажется, что после войны мы стали работать, пожалуй, даже еще больше, чем во время войны. Из стран — союзниц Германии мы вывозили все, что полагалось нашей стране по репарациям. Возили день и ночь: оборудование, технику, другие грузы. Однажды даже пришлось перевозить что-то чрезвычайно секретное, завернутое в брезент, под охраной. Но нам строго-настрого приказали к грузу не прикасаться, я так и не знаю, что тогда вез.
После окончания перевозок грузов из Венгрии и Австрии меня отправили служить в Южную группу войск, штаб которой располагался в Констанце. Там я прослужил до марта . Женился. Но военная служба меня мало привлекала, я хотел учиться и все писал и писал рапорты об увольнении в запас, но хода им не давали. В конце концов меня вызвали в Москву, в управление кадров, и предложили на выбор три города, куда я могу отправиться на службу. Мои рапорты о том, что я служить не хочу, не принимали в расчет. Дали две недели на размышление. Тогда из предложенных мне вариантов я выбрал Красноярск, все-таки родные места. Работал там преподавателем в школе автотракторных механиков, но стремление получить высшее образование не оставил и продолжал писать рапорты. Однако начальник школы их все время рвал и грозился посадить меня на гауптвахту, и только случай помог мне уволиться. Как-то к нам в школу приехал генерал, которому я прямо сказал, что служить не хочу и прошу уволить меня в запас. И через полгода меня уволили.
Переехал в Кишинёв. Поступил сначала в техникум, а потом в институт, на заочное отделение. Работал и учился. У меня так в жизни получилось, что мы с сыном одновременно закончили учебу — он в школе, а я в институте. Долгое время работал на заводе, потом стал экономистом, начальником отдела. В 1986 году вышел на пенсию...
Нас в семье было пятеро: старшая сестра Мария, я, брат Виктор, Светлана (она родилась в 1942 году) и брат Владимир (родился уже после войны). Отца призвали в армию в 1942-м, он служил во внутренних войсках сержантом. Затем на фронт ушла Мария, она была медсестрой. А после меня призвали в армию и Виктора, и ему не повезло больше всех. Он был рождения и попал на фронт уже к концу войны, служил стрелком-радистом в штурмовой авиации. Во время одного из полетов их самолет подбили, и ему пришлось прыгать с парашютом, но беда в том, что при приземлении он очень серьезно повредил себе позвоночник. Долго лечился, потом недолгое время служил водителем, а вскоре его комиссовали. Но болезнь прогрессировала, и вскоре после войны Витя скончался…
За всю войну особенно мне запомнился концлагерь под Веной. Там в подвалах монастыря готовили диверсантов. Я спускался туда, но ничего не трогал — немцы оставляли нам “сюрпризы” в виде замаскированных мин. А рядом с монастырем находился барак. Я туда только заглянул и сразу отпрянул, такой оттуда шел жуткий запах. Как там люди могли жить, я не представляю. Из этого барака тех, кого удавалось сманить на сторону немцев, переводили в монастырь для обучения диверсионному делу…
Иногда мне снятся кошмары военных лет. Снятся бомбежки и многое другое, то, что навсегда осталось в памяти. Иногда, правда, когда смотрю на то, что происходит вокруг сейчас, в голову приходят мысли: “За что же мы воевали? Неужели за это?”. Но несмотря ни на что, я все же верю, что жизнь изменится к лучшему.
Награды
Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Будапешта».
Даты
Источники
ЦАМО. Картотека награждений. Ш. 2. Ящ. 21. ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Ш. 1. Ящ. 23.